Цитаты из книги Полутораглазый стрелец

Эти простодушные люди [Александры Бенуа], твердо уверенные в собственном позитивизме, прогуливались по левым выставкам в одеянии андерсеновского короля, а мы, мы тщетно в роли озорных мальчишек кричали завороженным данникам их вкуса, что на короле нет даже фигового листка, что наивный эмпиризм этих горе-теоретиков насквозь идеалистичен, ибо в основе его лежит убеждение, будто объекты внешнего мира обладают абсолютными, неизменными формами.

Иные друзья и доброжелатели "Бубнового Валета" склонны были считать приглашение французов ошибкой. По мнению этих лиц, такое соседство было невыгодно для русских художников, так как разоблачало истоки их творчества. подчеркивая зависимость наших новаторов от западных образцов.

Ярлык был необходим. Правда, в одиннадцатом году он еще не носил того программно-принципиального характера, который год спустя стал обязательным для всех явлений искусства, притязавших на общественное внимание. Он еще не оброс хвостом, не был снабжен "измом", без которого, как без штанов, уже следующей зимой нельзя было выйти в люди. Не будучи отмечена групповыми признаками, картина должна была, однако, уже в тот сезон хлестким названием выпирать из каталога, ошарашивать посетителя выставки.

-- У него глаза как тёрнеровский пейзаж,-- сказал мне Бурлюк, и это все, чем он нашел возможным характеризовать наружность Велимира Хлебникова.

Все, кто, ценя Хлебникова, полагали, что знают его лучше, чем другие, быстро разочаровывались в этом после первой же попытки войти с ним в более тесное интеллектуальное общение. Он поражал необычностью своих внутренних масштабов, инородностью своей мысли, как будто возникавшей в мозгу человека, свободного от наслоений всей предшествующей культуры, вернее, умевшего по своему желанию избавиться от её бремени.

Маяковский - нежный сын и брат, это не укладывалось в им самим уже тогда утверждаемый образ горлана и бунтаря. Мать явно была недовольна новой затеей Володи: её смущала зарождавшаяся скандальная известность сына, еще мало похожая на славу. Володины "шалости", как любовно называли их родные, тяготели значительно больше к "происшествиям дня", чем к незримой рубрике: "завоевание славы".

Основною целью кубизма <...> является передача специфически-живописного пространства, отличного от пространства Эвклида, отрицающего деформацию фигур в движении, и от пространства зрительного.

Это была единственная стадия, в которой его [Давида Бурлюка] интересовала фотография, бывшая в наших устах бранным словом, синонимом передвижничества и "Мира искусства".

«Полутораглазый стрелец» — мчащийся дикий всадник, скифский воин, обернувшийся лицом назад и только полглаза скосивший на Запад»...

Университет не в переносном, а в буквальном смысле сделался очагом заразы. Почему-то солдатам особенно нравилась парадная лестница: они сплошь усеяли ее своим калом. Один шутник, испражнявшийся каждый раз на другой ступеньке, хвастливо заявил мне:

• Завтра кончаю университет.

Основной предпосылкой "собачьего" бытия [завсегдатаев кафе "Бродячая Собака"] было деление человечества на две неравные категории: на представителей искусства и "фармацевтов", под которыми разумелись все остальные люди, чем бы они не занимались и к какой профессии они ни принадлежали.

Найти такого поручителя было нелегко, ибо, после короткой полосы оживленного "флирта" между будетлянами и маститыми жрецами академической науки, увенчанные лаврами старцы быстро убедились, что общение с футуристами - слишком рискованный способ омоложения и что нет никакого смысла делить с ними единственное, что мы могли им предложить: всероссийский позор.

- <...> Ваши лозунги утрачивают у нас весь свой пафос. В России не было Микеланджело, а Опекушины, Антокольские, Трубецкие - кому они мешают? К тому же разве это - русское искусство?

• А Пушкин?
• У нас есть Хлебников. Для нашего поколения он - то же, что Пушкин для начала девятнадцатого века, то же, что Ломоносов для восемнадцатого.

Но футуристы раскусили несложную психологию падкой на зрелища толпы и знали цену ее лицемерным причитаниям: ни одно литературное блюдо уже не были способны проглотить петербуржцы и москвичи, если оно не подавалось под оглушительные удары гонга.