The Hours

И все таки трудно до конца избавится от ощущения упущенной возможности.

Кажется вероятным (не кажется невероятным), что она незаметно для себя перешла невидимую границу, до сих пор отделявшую её от той женщины, какой ей всегда хотелось стать. Не кажется невероятным, что сейчас, в этот самый будничный момент на этой кухне с ней произошло удивительное событие: она стала собой.

"Я люблю тебя" - чересчур легковесно. "Я люблю тебя" превратилось в слишком будничную фразу, произносимую не только в день рождения или по случаю какой-нибудь круглой даты, а почти спонтанно в постели, или у кухонной раковины, или даже в такси, в зоне слышимости водителя-иностранца, твердо уверенного, что женщине полагается семенить на три шага позади мужа.

Кажется, что если начать копать, обязательно наткнешься на руины другого, более древнего города, потом еще более древнего, и так до бесконечности.

Может быть, вот так и начинается наш уход из этого мира – мы вверяем себя заботам повзрослевшей дочери, растворяемся в комфорте квартиры. Может быть, это и есть старение.

Нет, ей нужно работать. Может получиться удачный день, если его не спугнуть.

Восхищает именно пестрота города, его рваный ритм, его запутанность, его ни на секунду не прекращающаяся жизнь.

Если они проживут достаточно долго и не расстанутся (а разве смогут они расстаться после всего, что было), то им придется наблюдать увядание друг друга.

Есть потеря, которую невозможно представить.

Это особый талант, его взгляд кажется внимательным, и в то же время ничего не выражает, как у ящерицы, вскарабкавшейся на нагретый солнцем камень.

Она тянется к книге, заложенной серебряной закладкой («Моему книжному червю с любовью»), подаренной мужем на какой-то из ее прошлых дней рождения.

Красота - шлюха.

"Красота - шлюха, - ответил он. - Я предпочитаю деньги".

Ее собственная мать постоянно прочищала горло, а любое свое возражение предваряла словами: "Не хочу показаться занудой, но..." И Кларисса до сих пор это помнит и по-прежнему раздражается, тогда как память о таких качествах ее матери, как скромность, щедрость, доброта, заметно потускнела.

Один, без халата, поблескивая своей новой яркой обивкой, стул этим солнечным июньским утром, похоже, сам удивлен, что он стул.

А в качестве утешения нам даётся час там, час тут, когда, вопреки всем обстоятельствам и недобрым предчувствиям, наша жизнь раскрывается и дарит нам всё, о чём мы мечтали, но каждый, кроме разве что маленьких детей (а может быть, и они не исключение), знает, что за этими часами обязательно придут другие, гораздо более горькие и суровые. И тем не менее мы любим этот город, это утро; мы - постоянно - надеемся на лучшее.