и стих покорно гас
Поэзия - занятие сугубо индивидуальное и субъективное, во всяком случае в нашу вербальную эпоху, которая отошла от строгого канона стихосложения, но еще не дошла до абстрактно-усредненных текстов, созданных нейронной сетью. Пока это слишком человеческое - поэзия. И ее интерпретация. Одно субъективное должно как-то зазвучать о другое субъективного, зазвонить о него. Или глухо звякнуть. Или мекнуть резиновой уткой...
Это был необходимый реверанс (после которого можно боксировать). Мои хорошие манеры ограничатся им, потому что восприятие поэзии - исключительно дело вкуса. Спорьте, не спорьте, а вкус будет мой и только мой.
Но, неспособный сам на блики и оттенки, Чужие вирши он на бархатистость пенки Мгновенно проверял... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Он приближал к стиху мерцающий зрачок И из небытия, как рыбку на крючок, Тащил его к себе, бездарный и бесстрастный.
Маньяк-кастрат, в своей сети атласной Он расчленял его, и стих покорно гас Там... В глубине его подслеповатых глаз.
Поэзия Полины Барсковой о меня не зазвенела. Глухо звякнула. Насколько это объективно? Ни на сколько. У любого текста есть свой читатель, любое стихотворение кому-то да зазвенит. Не это, не мне.
"Эвридей и Орфика" - каждый день и поэтесса (была такая школа — Орфики) - обещает переосмысление мифа, неожиданное современное отражение. Но переосмысления было мало. В биографии (которую я прочла после стихов, люблю воспринимать поэтический текст максимально отстраненным от реальности) написано, что первый сборник Полина Барскова издала еще школьницей. Вот некоторые стихи и показались мне упражнениями (одно так и называется!). Однако над ними нависает не школа, а университет - слишком много филологии, студенчества, exercitium*. Я же ищу в стихах изящества, мастерства, гения, pasión**.
Я ищу в первую очередь image*** (читаю по буквам "имаго" - представляю бабочку) - яркая картинка, реалистичная или абстрактная, многоцветная палитра перед глазами. А также émotion****, чтобы защемило сердце, а также Gedanke*****, чтобы оторвать от текста округлившиеся глаза и вглядеться в возникшее окно в трансцендентность, поняв что-то новое о мире, а также чараслоўе****** - баюканье гармониями, ритмами, словоплетением, вербальной музыкой, а также то безымянное, что рождается в промежутках между словами, когда каждое слово – стеклянная бусина, разбивающаяся о каменные ступени, и отчаянно ждешь тишины между самоубийственным звоном.
Нет, не звон - exercitium. Густая серая паутина. Глушит звон и смыслы.
В первую очередь мое внимание привлекло внешнее - форма, затем я всматривалась в завернутое в нее содержание. В сборнике преобладает форма "под старых поэтов". Яркий пример:
Тебя утешит, думаю, что рок Мой будет упоительно жесток, Что я перешагну через порог Величия и жизнь свою наполню Сюжетами для терпких мелодрам, Что честь свою беспамятству отдам.
Целых шесть строчек, которые - что дают читателю? Это новое слово в стихосложении? Это оригинально? Какие эмоции вызывает стихотворение? Какую мысль? Не буду отвечать прямо и обидно. Да, двадцать первый - суровый век для поэтов. Читатели приобрели клиповое сознание. Им нужно, чтобы мелькали яркие картинки, чтобы простые слова многократно умножали свои значения, встречались в неожиданных сочетаниях, чтобы минимум языковых художественных средств создавал максимальный эффект, они готовы рассматривать "старые приемы" только через иронические очки. Но даже как exercitium это... никак. В обертке устаревшей формы не прячется конфетка яркой идеи, только странный тягучий безвкусный пафос.
Я понимаю, откуда это берется. Древний ритм невозможно читать и не перенимать, он заразителен, как летний шлягер, и его пыльный войлок не украшают пробегающие случайные современные рифмы. (Тут возопишь: "А я-то как?" Вот так. Лишь термин всеобъемлющий "мудак"):
Погиб поэт. Точнее – он подох. Каким на вкус его последний вдох Был – мы не знаем, и гадать постыдно. Возможно, как брусничное повидло. Возможно, как разваренный горох.
Я отчетливо представляю себе атмосферу филологического факультета. Студенческая суета. Дети с претензиями на талант. Огромные списки для чтения: родная, античная, всемирная и какая-нибудь особенная зарубежная литература одновременно. Когда так много читаешь, невольно начинаешь говорить гекзаметром. Читаешь древность - пишешь под древность. Доучился до 19 века - хочешь не хочешь, а подражаешь Пушкину. Всё произносится рифмами. Дешевая столовка, где Данте и Паланик сидят за одним столом, каждый уткнувшись в собственный конспект - зубрёжка всего одновременно. Каждый первый влюблен в Орфея, каждый другой его ненавидит (недаром поэтка прямо говорит о "принудительном чтении"), каждый третий уверен, что он и есть Орфей:
И я там был, Салат морковный ел и кофе пил, Распространялся о пожаре Рима.
Большинство стихов этого сборника вторичны, не в том смысле, что их можно сравнить с произведениями других поэтов, хотя, я уверена, поэтов было слишком много, так много, что более образованный читатель при желании нашел бы аналогию, а при владении словом доказал бы ее. Вторичны - потому что направлены сами на себя, рекурсивны. Поэзия не о мире, не о человеке, а о самой поэзии (если не о чем писать, можно писать о том, что не о чем писать). Ахматова, Гумилев, Шекспир, "поэт Хлопушкин", поэт "Плюшкин"... Для оригинальности слишком много сравнений, мало переосмысления, для пародии не хватает яркости юмора. "Приношение Владимиру Владимировичу Набокову" - претенциозное название, авторка предполагает, что у нее действительно есть достойный дар для Набокова?
Виллисы идут "свиньёй" на силы добра в трико. Силы добра сливаются в па-де-де. Всё это от меня не то что бы далеко, Всё это от меня вот именно что – нигде.
Совсем не понравился "очень вольный перевод Шекспира" "Феникс и горлица". Слова не сочетаются, как будто однополярные заряды, отталкиваются, невозможно представить образ, с другой стороны, ворон и траур, ворон и поминки, лебединая песня - такие избитые и не переосмысленные сочетания, поэзия не терпит пустых, не наполненных смыслом, не играющих слов (а кто терпит? в наши жестокие постпостмодернистские дни никто):
Научи свою паству слепо дерзить судьбе, И безголосый певчий с мозгом больной блохи Пропоет лебединую песню. Это смешно? Хи-хи... Лебединая песня. Реквием самому себе.
Ты же, треклятый ворон, что дыханьем зачат, Вечный траур ты носишь в жирных перьях своих. Прилетать на поминки ты приучен. Привык Дожирать то, чего не осилит Печаль.
Или еще:
Днём он ходил на каток И держал локоток Спутника, а по ночам... А потом он исчез. Спутник, стекая рыданьем, кричал: "Колобок! И от меня и от Луция Афра убёг...
Так как стихотворение начинается с кота, в сознании неумолимо висит недостающая рифма "лоток" - и стихотворение разваливается.
Ключевые слова сборника: поэт и поэзия, немного секса (муза отдалась, стихотворение имеет поэтессу), старость, роды, много мифологических (в основном античных) отсылок, цвет – черный ("Чернеет парус одинокий", "Кто там стоит у закрытых ворот? Черный Эрот"), память об умершем (друге?) ("Но зато имеющим немало общего с похоронкой? / Что? Хранить, как улику: ОН БЫЛ, ПОСМОТРИТЕ – БЫЛ! / Ну конечно был, говорят, ВОТ ПОБЫЛ И ВЫБЫЛ").
Плод не идёт. Родильница вопит. У акушерки в семь часов свиданье, А у неё запущенный пульпит И месячные – не раскроешь рта, не Позволишь лишнего... Не так ли Еврипид, Гимнаст-Тибулл, Ронсар Нерукотворный... Любой из них, кого ни помяни, Вотще сидели в роще мухоморной Поэзии, вотще считая пни Эпитетов, сухие кочки пауз И солнечные зайчики длиннот.
И все же пара стихотворений меня тронула. Когда авторка уходит подальше от филологии. Обещанием страсти вспыхнуло "Гуще всех голосов, прихотливей былых потерь..." (N.B. женщина обращается к женщине). Вот где черно-белая филология сгорает от эмоций: "Неужели ты... ты есть у меня теперь? Дай привыкнуть мне – немножечко подожди... Господи, разреши мне... разреши мне любить ее".
Понравилась "Атлантида", нить ритма, на которую нанизаны слова-бусины, меньше отсылок, перебор слов, который можно принять за попытку разных мазков по палитре, это еще только эскиз, этюд, но уже появляется образ-обещание, дающий надежду, что упражнения превратят количество в качество и новые сборники поэтессы зазвенят:
Человек, похожий на рыбу-пилу, Спит в соседней комнате на полу, Человек, похожий на рыбу-иглу.
И за ним из меня устремляется нить, Что сшивает в пространстве чужие слои, Что, сближаясь, становятся словом "любить", И оно изменяет обличья свои, Как идущий на важную явку шпион, У которого ампула с ядом в зубах, Дар Изоры. Узоры. Узор нанесён На сукровицу наших крестильных рубах. По нему узнаём мы друг друга вот так – На соседних полах, на весенних пирах, И пароль мироздания – "Попка-дурак" – Расчленяет лучом солиптический мрак. По нему – по узору, по щедрой горсти Ярких родинок, спящих на карте спины, Мы находим сокровище, там, где мосты Над водой, а не под. От тюремной стены Стайка рыбок взлетает, как искры костра, И, как искры во тьме, рыбки тают в воде, И медуза на камне висит, как киста, Как лягушка у лешего на бороде. Там, под спудом, – сокровище. То, что во сне Память жадная мечет, как жаба икру, Что ночами со мной говорит обо мне И под камень подводный спешит поутру.
Также я отметила пару ярких фраз. Наконец заставил оторваться от чтения и задуматься "антропогенный дым" - вот оно - нарастание смыслов, когда за двумя словами стоит сложный многозначный образ. ...утро, / Мерцает, как рассыпанная пудра" - как минимум красиво, оторвалась от текста и представила себе эту картинку.
Филолог пытается упорядочить, разложить хаос мира в стопки, кипы, хотя бы по ритму и рифме, по памяти и личным ассоциациям. Но неудачно выхватывает из груды случайные слова - и вавилонская башня смысла снова рассыпается. Мы так и не поняли друг друга.
* Упражнение (лат.). Страсть (исп.). * Образ (англ.). ** Эмоция (франц.). * Мысль (нем.). **** Волшебство слова (бел.). ______________________________ ______________________________ Па-беларуску...
Паэзія занятак выключна індывідуальны і суб'ектыўны, прынамсі ў наша вербальнае міжчассе, што адышло ад строгага канону вершаскладання, але яшчэ не дайшло да абстрагаваных усярэдненых тэкстаў, створаных нейрасеткай. Пакуль што гэта вельмі чалавечае - паэзія. І яе інтэрпрэтацыя. Адно суб'ектыўнае павінна неяк зазвінець аб другое суб'ектыўнае, зрэзанаваць. Або глуха звякнуць. Або вэкнуць гумовай качкай...
Гэта быў неабходны рэверанс (пасля якога можна баксіраваць). Ім мае добрыя манеры абмяжуюцца, бо водгук на паэзію - справа выключна густу. Спрачайцеся, не спрачайцеся, а густ будзе мой і выключна мой.
Но, неспособный сам на блики и оттенки, Чужие вирши он на бархатистость пенки Мгновенно проверял... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Он приближал к стиху мерцающий зрачок И из небытия, как рыбку на крючок, Тащил его к себе, бездарный и бесстрастный.
Маньяк-кастрат, в своей сети атласной Он расчленял его, и стих покорно гас Там... В глубине его подслеповатых глаз.
Паэзія Паліны Барскавай аб мяне не зазвінела. Глуха звякнула. Наколькі гэта аб'ектыўна? Ні на колькі. У любога тэксту ёсць свой чытач, любы верш некаму зазвініць. Не гэты не мне.
"Эўрыдэй і Арфіка" - штодзень і паэтка (была такая школа - арфікі) абяцае пераасэнсавання міфу, нечаканага сучаснага адлюстравання. Пераасэнсавання не хапіла. Паліна Барскава выдала першы зборнік яшчэ школьніцай. Вось і мне падаліся некаторыя вершы вучнёўскімі. Праўда, над многімі навісае школа - філфак. Занадта шмат філалогіі, студэнцтва, exercitium*, мне ж хацелася штукарства, генію, pasión**.
Я шукаю ў паэзіі найперш image*** (чытаю па літарах "імага")- яркую карцінку, рэалістычную ці абстрактную, каб перад вачамі ўспыхнула сузор'е фарбаў. А таксама émotion****, каб зашчымела, а таксама Gedanke*****, каб акругліўшы вочы адарвацца ад тэксту і тарашчыцца ў прычыненае вакно ў трансцэндэнтнасць, зразумеўшы пра свет нешта новае, а таксама словачары - закалыхванне сугуччамі, рытмамі, словапляценнем, вербальнай музыкай, а таксама тое безназоўнае, што нараджаецца ў прабелах, між словаў, калі кожнае слова - шкляной пацеркай разбіваецца аб каменныя прыступкі і ты прагнеш цішыні між звонам.
Не, exercitium. Густое шэрае павуцінне. Глушыць званочкі і сэнсы.
Найперш маю ўвагу звярнула знешняе - форма, потым я шукала змест, у яе загорнуты. У зборніку пераважае рытм "пад старых". Яскравы прыклад:
Тебя утешит, думаю, что рок Мой будет упоительно жесток, Что я перешагну через порог Величия и жизнь свою наполню Сюжетами для терпких мелодрам, Что честь свою беспамятству отдам.
Ажно шэсць радкоў, якія - што даюць чытачу? Гэта новае слова ў вершаскладанні? Гэта арыгінальна? Якую эмоцыю нясе верш? Якую думку? Так, дваццаць першы - суворы век для паэтаў. Чытачы займелі кліпавую свядомасць. Ім трэба, каб мільгацелі яркія карцінкі, каб простыя словы шматкроць памнажалі сэнсы, сутыкаліся ў нечаканых спалучэннях, каб мінімумам сродкаў ствараўся максімальны эфект, яны гатовыя разглядаць "старыя набыткі" толькі ў іранічных акулярах. Але ж нават як exercitium гэта... ніяк. У абгортцы састарэлай формы не хаваецца ласунак думкі, дзіўны пыльны пафас.
Я разумею, адкуль гэта бярэцца. Старадаўні рытм немагчыма чытаць і не пераймаць, ён заразны, як летні шлягер, але ў яго запылены фетр моллю ўлазяць сучасныя рыфмы (Тут возопишь: "А я-то как?" Вот так. Лишь термин всеобъемлющий "мудак"):
Погиб поэт. Точнее – он подох. Каким на вкус его последний вдох Был – мы не знаем, и гадать постыдно. Возможно, как брусничное повидло. Возможно, как разваренный горох.
Для арыгінальнасці зашмат прыпадабненняў, замала пераасэнсаванняў, для пародый не стае яркасці гумару.
Днём он ходил на каток И держал локоток Спутника, а по ночам... А потом он исчез. Спутник, стекая рыданьем, кричал: "Колобок! И от меня и от Луция Афра убёг...
Але паколькі верш пачынаецца з коткі, няўмольна паўстае адсутная рыфма "латок" - і верш рассыпаецца.
Я вельмі яскрава ўяўляю атмасферу філалагічнага факультэта. Студэнцкі антураж. Грандыёзныя спісы на чытанне, родная, сусветная, антычная, яшчэ нейкая адмысловая замежная літаратуры адначасова. Калі чытаеш столькі, міжволі пачынаеш размаўляць гекзаметрам. Чытаеш антычнае - пішаш пад Антычнасць. Давучыўся да 19 стагоддзя - міжволі пераймаеш Пушкіна. Усё прачытанае рыфмуецца. Танная сталоўка, дзе за адным сталом Дантэ і Паланік, нехта закаханы ў Арфея, іншы з ненавісцю яго зубрыць (нездарма шчыра згадваецца "принудительное чтение"):
И я там был, Салат морковный ел и кофе пил, Распространялся о пожаре Рима.
Большасць вершаў гэтага зборніка другасныя не ў сэнсе прыпадабнення да іншых паэтаў, хоць, я пэўная, паэтаў было зашмат, столькі, што больш адукаваны чытач знайшоў бы пры жаданні аналогію, а пры валоданні словам - і даказаў бы. Другасная - бо закальцаваная сама на сабе, рэкурсійная. Паэзія не пра свет, не пра асобу, а пра саму паэзію (калі няма пра што пісаць, можна пісаць пра тое, што няма пра што пісаць). Ахматава, Гумілёў, Шэкспір, паэт Хлапушкін, паэт Плюшкін... "Приношение Владимиру Владимировичу Набокову" - прэтэнцыёзная назва, паэтка мяркуе, у яе сапраўды ёсць годны дар?
Виллисы идут "свиньёй" на силы добра в трико. Силы добра сливаются в па-де-де. Всё это от меня не то что бы далеко, Всё это от меня вот именно что – нигде.
Зусім не спадабаўся "очень вольный перевод Шекспира" "Фенікс і горліца". Словы не спалучаюцца, нібы аднапалярныя зарады - адштурхоўваюцца, немагчыма ўявіць вобраз, з іншага боку, воран-жалоба, воран-памінкі, лебядзіная песня - такія збітыя і не пераасэнсаваныя спалучэнні:
Научи свою паству слепо дерзить судьбе, И безголосый певчий с мозгом больной блохи Пропоет лебединую песню. Это смешно? Хи-хи... Лебединая песня. Реквием самому себе.
Ты же, треклятый ворон, что дыханьем зачат, Вечный траур ты носишь в жирных перьях своих. Прилетать на поминки ты приучен. Привык Дожирать то, чего не осилит Печаль.
Ключавыя словы зборніка: паэт і паэзія, крыху сэксу (муза аддалася, верш паэтку мае), старасць, роды, мноства міфалагічных (пераважна антычных адсылак), колер - чорны ("Чернеет парус одинокий", "Кто там стоит у закрытых ворот? Черный Эрот"), памяць пра памерлага (сябра?) ("Но зато имеющим немало общего с похоронкой? / Что? Хранить, как улику: ОН БЫЛ, ПОСМОТРИТЕ – БЫЛ! / Ну конечно был, говорят, ВОТ ПОБЫЛ И ВЫБЫЛ").
Плод не идёт. Родильница вопит. У акушерки в семь часов свиданье, А у неё запущенный пульпит И месячные – не раскроешь рта, не Позволишь лишнего... Не так ли Еврипид, Гимнаст-Тибулл, Ронсар Нерукотворный... Любой из них, кого ни помяни, Вотще сидели в роще мухоморной Поэзии, вотще считая пни Эпитетов, сухие кочки пауз И солнечные зайчики длиннот.
І ўсё ж пара вершаў мяне кранула. Там, дзе аўтарка ідзе прэч ад філалогіі. Абяцаннем жарсці палыхнуў "Гуще всех голосов, прихотливей былых потерь..." (N.B. жанчына звяртаецца да жанчыны). Вось дзе чорна-белую філалогію прапаліла эмоцыя: "Неужели ты... ты есть у меня теперь? / Дай привыкнуть мне – немножечко подожди... Господи, разреши мне... разреши мне любить ее".
Спадабалася "Атлантыда", нітка рытму, на якую нанізваюцца словы-пацеркі, менш "несваіх" адсылак, перабор слоў, які можна прыняць за спробу розных мазкоў на палітры, гэта яшчэ толькі эцюд, але ўжо праступае вобраз-абяцанне, што дае спадзеў, практыкаванні перавялі колькасць у якасць і новыя зборнікі паэткі зазвінелі:
Человек, похожий на рыбу-пилу, Спит в соседней комнате на полу, Человек, похожий на рыбу-иглу.
И за ним из меня устремляется нить, Что сшивает в пространстве чужие слои, Что, сближаясь, становятся словом "любить", И оно изменяет обличья свои, Как идущий на важную явку шпион, У которого ампула с ядом в зубах, Дар Изоры. Узоры. Узор нанесён На сукровицу наших крестильных рубах. По нему узнаём мы друг друга вот так – На соседних полах, на весенних пирах, И пароль мироздания – "Попка-дурак" – Расчленяет лучом солиптический мрак.
Адзначыла таксама пару яркіх словаспалучэнняў. Над "антрапаносным дымам" нарэшце задумалася - вось жа яно - прырашчэнне сэнсаў, калі за двума словамі стаіць складаны шматзначны вобраз. " ...утро, / Мерцает, как рассыпанная пудра" - прынамсі прыгожа, варта таго, каб адарваць вочы ад тэксту і ўявіць сабе гэтую карцінку.
Філолаг сярод вэрхалу слоў спрабуе парадкаваць свет у стосікі, хоць бы паводле рытму і рыфмы, памяці і далёкіх асацыяцый. Але выхоплівае выпадковыя слоўцы - і бабілонская вежа сэнсаў зноў рассыпаецца. Паразуменне так і не знойдзенае.
* Упражнение (лат.). Страсть (исп.). * Образ (англ.). ** Эмоция (франц.). *** Мысль (нем.).
31 понравилось
