Красное сырое мясо век висело у меня перед глазами, как два кровоточащих экрана.

How did I know that someday—at college, in Europe, somewhere, anywhere—the bell jar, with its stifling distortions, wouldn’t descend again?

The last thing I wanted was infinite security and to be the place an arrow shoots off from. I wanted change and excitement and to shoot off in all directions myself, like the colored arrows from a Fourth of July rocket.

The floor seemed wonderfully solid. It was comforting to know I had fallen and could fall no farther.

I didn't know why I was going to cry, but I knew that if anybody spoke to me or looked at me too closely the tears would fly out of my eyes and the sobs would fly out of the throat and I'd cry for a week.

To the person in the bell jar, blank and stopped as a dead baby, the world itself is a bad dream.

I took a deep breath and listened to the old brag of my heart. I am, I am, I am.

I don't know what I ate, but I felt immensely better after the first mouthful. It occurred to me that my vision of the fig tree and all the fat figs that withered and fell to earth might well have arisen from the profound void of an empty stomach.

Майже всі, з ким я знайомилася в Ню-Йорку, намагалися худнути.

Я не вірю в хрещення, святі води Йордану абощо, однак, припускаю, гаряча ванна діє на мене приблизно так, як свята вода - на релігійних людей.

Ніде у світі я не почуваюся собою так, як у гарячій ванні.

Зрештою, я виснувала, що горілка - це мій напій. Позбавлена всякого смаку, вона прямувала одразу в шлунок, наче шпага шпагоковтача, а я почувалася могутньою, богоподібною.

Мені подобалося спостерігати за людьми в критичних ситуаціях. Якщо десь натрапляла на аварію чи вуличну бійку, або навіть на консервоване немовля в лабораторії, я зупинялася і дивилася так пильно, щоб уже ніколи не забути побаченого.
Я більш ніж упевнена, що інакше не пізнала би всіх тих штук, які пізнала, і хай вони мене дивували чи викликали відразу - я того не показувала, а вдавала, буцім знаю: саме такими вони й мусять бути.

Я убеждала самое себя: «Дорин больше не существует, Ленни Шеперда больше не существует, Фрэнки больше не существует, Нью-Йорка больше не существует, их всех больше не существует, они растворяются, исчезают, не имеют никакого значения. Я их знать не знаю и никогда не знала, а сама я чрезвычайно чиста. Вся выпивка и все вонючие поцелуи, свидетелями которых я стала, и вся грязь, налипшая на мое тело по пути домой, превращаются сейчас в нечто чрезвычайно чистое».

— Мы с тобой начнем, Эстер, с того места, на котором остановились, — сказала она со своей нежнейшей, прямо-таки мученической улыбочкой. — И будем вести себя так, словно все это было только дурным сном.
Дурным сном!
Для человека под стеклянным колпаком... дурным сном был весь мир.
Дурным сном!

Я не понимала, чего ради мне стоило бы вставать.
Меня не ожидало ничего интересного.

Я принялась перечислять все, что не умела делать. Начала я с готовки. Мои бабушка и мама так хорошо готовили, что я оставляла все на них. Они всегда пытались передать мне тот или иной рецепт, но я просто смотрела и повторяла: «Да, да, понимаю», – в то время как их наставления влетали мне в одно ухо, а вылетали в другое. К тому же я всегда так все портила, что меня больше никто не просил повторять кулинарный опыт.