Что я ненавижу — так это мысль о том, что приходится зависеть от мужчины. Мужчине не о чем заботиться, а я всегда должна помнить, что у меня может быть ребёнок, и это будет висеть у меня над головой как дамоклов меч, чтобы я вела себя как следует.

After nineteen years of running after good marks and prizes and grants of one sort or another, I was letting up, slowing down, dropping clean out of the race.

Мне хотелось сказать ей, что если бы с моим телом что-то случилось, это было бы просто здорово. По мне, так лучше болеть физически, чем душевно, но мысль эта казалась мне такой сложной и путаной, что я ничего не сказала, а лишь сильнее вжалась в постель.

Я заползла обратно в постель и с головой укрылась одеялом. Но даже это не избавило меня от яркого света, поэтому я спрятала голову под мраком подушки и сделала вид, что вокруг ночь. Причины вставать я не видела. Мне нечего было ждать.

Тишина угнетала меня. Это было не молчание спокойной тишины. Это было безмолвие внутри меня. Я прекрасно знала, что машины шумят, и что люди, сидящие в машинах и за освещенными окнами, тоже шумят, и что река тоже шумит, но я ничего не слышала. Город висел у меня в окне, плоский, как плакат, но он мог там вообще не висеть, несмотря на все хорошее, что он мне принес.

"Даже апостолам приходилось плотничать..."

"Я с подозрением перебирала сказанные мне слова, словно круглые, отполированные морем камешки, которые внезапно могут выпустить когти и превратиться во что-то ещё..."

Каль развернулся и плыл к берегу.
Я наблюдала, как он медленно выбирается из доходившей ему до шеи воды. На стыке грязно-зелёного песка и бьющихся о берег светло-зелёных волн на мгновение показалось, что его тело разрезано пополам, как у белого морского червя. Затем оно полностью выползло из зелени моря на серо-зеленый берег и затерялось среди многих десятков других червей, которые извивались или просто валялись между морем и небом.

После ухода Дорин я вдруг подумала: почему я больше не могу делать то, что должно делать? От этих мыслей меня охватили тоска и уныние. Потом я подумала: почему я больше не могу делать все, что мне заблагорассудится, как Дорин? И от этого мне сделалось ещё тоскливее.

Я решила, что женская любовь в том и заключается, чтобы гладить друг друга.

— Да просто я решила, что покончить с собой легче всего в Нью-Йорке.

Терпеть не могу разговаривать с целой кучей народу сразу. И всякий раз в таком случае мне приходится выбирать себе одного собеседника из всей оравы, и я чувствую, как остальные пялятся в это время на меня и, пользуясь своей анонимностью, стараются объегорить.

У него было то, что начисто отсутствует у всех американских мужчин, которых я знаю, а именно — интуиция.

Однако же я не объявляла людям о том, что стоит мне взять в руки немецкий словарь или какую-нибудь немецкую книгу — и от одного вида этих угрюмых, черных, словно бы изготовленных из колючей проволоки букв душа моя захлопывается, как крышка сундука.

Почти все, с кем мне довелось встретиться в Нью-Йорке, стремились похудеть.

Всю жизнь я твердила себе, что очень хочу учиться, читать, писать и работать как сумасшедшая. И это действительно казалось правдой. У меня всё получалось, и я училась на круглые пятёрки, и к тому времени, как поступила в колледж, меня уже никто не мог остановить.

Моя бабушка неизменно приобретала что подешевле, и у нее вдобавок была пренеприятная привычка произносить, когда ты подносишь ложку ко рту, что-нибудь вроде: «Надеюсь, тебе это придется по вкусу. Оно обошлось мне в сорок один цент на фунт», вследствие чего начинало казаться, что пожираешь медяки, а вовсе не воскресный бифштекс.