Александр Твардовский. Новомирский дневник. В 2-х томах. Том 1.1961-1966

Позвонил Сартаков, повеяло чем-то жутко знакомым: ты не хочешь, но ты должен выступить и должен сказать не то, что ты дума­ешь, а то, что мы хотим, и выступишь, и скажешь, но что бы ты ни сказал, мы назовем это «попыткой уклониться», и чем более ты будешь готов «признать» и «заверить», тем беспо­щаднее мы тебя растопчем, отплатим тебе и [за] речь на ХХII съезде, и за Солженицына, и за строптивость, и за твои удачи, и за все, но, пожалуй, более всего за Солженицына ...
Удержался и здесь, уже повернув душевный рычаг на «так тому и быть», т.е. на уход из «НМ» и т.п.

Веселая мысль: охранители, по счастью, не умеют и не любят писать, а если пишут, то крайне плохо, бездоказатель­но, опираясь лишь на законы о сохранении военной тайны в отношении вещей, которые не являются военной тайной.
Трудно представить, чтобы они могли написать что-нибудь подобное по убежденности и основательности в защиту куль­та, выдать такой документ своего сознания - партийного, гражданского, - каким является эта работа. Они умеют умалчивать, но не умеют говорить в открытую, - не смеют.
Их сила в молчаливой их круговой поруке, в навыках догад­ливости относительно «последних указаний», но продуктив­ной, творческой силы они не имеют.

Внушения темных и трагических лет - долго ли они еще смогут влиять на души ?

Приговор Синявскому и Даниэлю

Мы сидели вчетвером: я, Кондратович, Виноградов, Лакшин (Закс то заходил, то выходил), мы уже не острили, не смеялись, как бывало, а только с горечью и тревогой говори­ли о том, что дело дрянь. Это была реальность ужасного по существу поворота вещей, в которой уже не оставалось места каким-либо обнадеживающим предположениям". Еще в суб­боту женам подсудимых было сказано, чтобы они озаботи­лись приготовлением теплых вещей (хотя, казалось бы, суд еще не вынес приговора). 7 и 5 лет «в колониях строгого ре­жима» предстояли в тех краях, где главное - теплые вещи.
Конечно, это гуманно, что есть возможность хоть передать эти вещи, чего в былые времена не могло быть. Да что гово­рить: сколько людей в те былые времена сочли бы за счастье, если бы у них была возможность быть услышанными кем­ либо, кроме членов «троек», если бы они могли видеть своих жен, знать, что они их видят и слышат. Что говорить! Но не будем переоценивать и эту «гласность» - суд не испытывал ни малейшего воздействия этой «гласности» на ход дела (раз­ве что помержку своей неправоты и беззаконности со сторо­ны тех же «общественных обвинителей») и шел, не отклоня­ясь, к завершению постановки, к заранее известному приговору, на который не могло ничто повлиять.