The Talented Mr Ripley

Том мог бы поговорить о методике преподавания истории, об университетских ограничениях, о том, какая обстановка царит на танцах во время уик-эндов, о политических симпатиях студенчества, о чем угодно. Прошлым летом Том дружил со студентом предпоследнего курса из Принстона, а тот только о Принстоне и говорил. Тому ничего не оставалось, как выкачивать из него все новые и новые сведения. Он словно предвидел, что когда-нибудь ему все это пригодится.

Том с удовольствием смотрел ей в лицо. Ему вообще нравилось наблюдать, как меняются лица тех, кто лжет.

Не лучше ли плавать под парусом в поношенной одежде и не давать никому отчета о том, как проводишь время; не лучше ли иметь свой дом, вышколенную прислугу, которая, надо полагать, избавляла его от всех хлопот? И на путешествия у него деньги были.

Конечно, он противный тип, ничего другого не скажешь. Тупой эгоистичный ублюдок, который насмехался над лучшим другом Тома — Дикки, безусловно, был его лучшим другом — только потому, что подозревал его в сексуальных отклонениях. Какой же тут секс? Какие отклонения? Он взглянул на Фредди и произнес тихо и с горечью:
— Фредди Майлз, ты стал жертвой собственной испорченности.

Том был один, сам по себе, но совсем не чувствовал себя одиноким. Как тогда, в Париже, ему казалось, что он играет на сцене, а публика — целый мир, и он должен постоянно быть во всеоружии, ибо сделать ошибку было бы катастрофой.

Риск - это просто здорово, ради этого стоит жить.

Нельзя доставлять страдания тому, кто тебя любит.

... предвосхищение волнует гораздо больше, чем осуществление.

Вот она, реальность: посмеяться, показать, что все это ерунда, - ерунда то, что в действительности было самым значительным событием за эти пять недель,... А может быть, и за всю его жизнь.

И тут ему открылась страшная истина, истина, справедливая для всех времен, для всех людей, кого он знал в прошлом и узнает в будущем: каждый, кто стоял или будет стоять перед ним, - книга за семью печатями, и он будет вновь и вновь убеждаться: познать другого нельзя. Но еще хуже другое. Всю жизнь ему какое-то время будет казаться - только казаться, - будто он знает, что чужая душа созвучна его душе и в их отношениях царит полная гармония.

Не хотелось возвращаться к самому себе, как не хочется надевать потертый костюм, грязный, не глаженый, который и новым-то был не слишком хорош.

Считается, что глядя человеку в глаза, вы видите его душу, его любовь; только в глазах можно прочитать, что на самом деле происходит у нас внутри.

Так всегда бывает - что-нибудь обязательно подвернется.

Если вы хотите быть веселым или грустным, задумчивым или любезным, надо просто изображать это настроение, передавать его каждым жестом, выражением лица.

Нет ничего лучше, чем гордость за человека, которого любишь.

Ему казалось, что этот рассказ он слышал от кого-то другого, а может, это был один из его надуманных страхов, которые никогда не имели в основании ни грана достоверности и которых, по прошествии пары недель, он стыдился: как можно было вообще в такое верить?

Он представил себе, как здоровается с мистером Гринлифом у дверей, крепко жмёт ему руку, а также попытался вообразить, какие последуют вопросы, но мозг его затуманился, и ему стало не по себе.

Тома страшил предстоящий долгий итальянский вечер: ужинать раньше десяти они вряд ли начнут, а потом ей захочется посидеть на Сам-Марко за чашечкой кофе до двух ночи.

Том с удовольствием смотрел ей в лицо. Ему вообще нравилось наблюдать, как меняются лица тех, кто лжёт.

"Синьор Рипли, один из богатых молодых американских гостей Италии, — писала "Оджи", — живёт сейчас в палаццо в Венеции с видом на Сан-Марко". Это очень понравилось Тому, и он вырезал заметку.