Евгений Евтушенко считал, что многие стихотворения Луговского написаны с “почти киплинговской силой”. Самуил Маршак же, по свидетельству Корнея Чуковского изрек приговор: “...стихи Луговского похожи на воду, в которой художник моет кисти, и вода от этого разноцветная, но не перестает быть водой”. Впору вспомнить блоковское: "Здесь жили поэты, и каждый встречал другого с надменной улыбкой... Но, уважаемый Самуил Яковлевич, куда вы денете потрясающую "Дорогу": И глу́хо стуча́щее се́рдце мое́ С рожде́нья в рабы́ ̀ей про́дано. Мн̀е стра́шно назва́ть даже и́мя ее́ — Свире́пое и́мя ро́дины.
Или "Жестокое пробужденье": Но ты мне приснилась как детству - русалки, Как детству - коньки на прудах поседелых, Как детству - веселая бестолочь салок, Как детству - бессонные лица сиделок. Прощай, золотая, прощай, золотая! Ты легкими хлопьями вкось улетаешь... Я уже не говорю о звенящем, чеканном, словно вылитом из золота "Остролистнике": Скоро легкой травою покроются склоны И декабрьские бури, как волки, прилягут. Ты несешь на стеблях, остролистник зеленый, Сотни маленьких солнц — пламенеющих ягод. Луговскому, надо сказать не очень везло на оценки его творчества. Войдя в литературу под ярлыком "конструктивиста", Луговской с самого начала воспринимался как поэт глубоко идеологизированный, воспевающий романтику революции и гражданской войны (отсюда параллели, которые проводит Евтушенко между ним и Киплингом). Между тем зоркая Ахматова замечала: "Луговской по своему душевному складу скорее мечтатель с горестной судьбой, а не воин". Конструктивизм Луговского проявляется прежде всего в его ритмических экспериментах 20-х годов, когда, по замечанию М.Гаспарова, каждое стихотворение было "самодовлеющим экспериментом». Его "Перекоп" становится эталоном нового размера - тактовика. В ряде стихотворений Луговской продолжает развивать дольник особый стихотворный метр, разработанный в начале века модернистами (Блок, Брюсов, Гумилев, Ахматова, Цветаева) и несущий в своем семантическом ореоле признаки разрыва с классической традицией русского стиха. В дольнике так же, как и в силлабо-тоническом стихе, ритм образуется чередованием ожидаемо сильных мест (иктов) и слабых мест (междуиктовых интервалов). Однако объем межударных интервалов в дольнике, в отличие от силлабо-тонических размеров не постоянный и колеблется в диапазоне 1-2 слогов. В "Дороге" мы имеем один из наиболее ярких примеров дольника Луговского. В этом стихотворении достаточно сильно звучит мотив неволи, рабства, пыток. Начинается стихотворение с плена Игорева, Иоанн Грозный, которого шевелят на адской сковороде черти, тоже находится в заключении, в плену.Эпитет «глухо» в последней строфе опосредованно способствует созданию впечатления замкнутого пространства: сердце как бы оказывается в положении узника, стучащего в стены камеры. Стены, башни, запоры, рвы отгораживают от окружающего мира, возникает эффект осажденной крепости. Особую роль в тексте стихотворения играет слово «кремлей». Это - не только символ страшной русской власти в прошлом.Здесь, несомненно, присутствует и ассоциация с современностью: московский Кремль после перевода в него правительства страны становится символом советской (а позднее и российской) власти. Ритмическое своеволие поэта, его дисгармонический дольник становится подспудной формой протеста против давящей неволи и рабства, отсюда - удивительная энергия и сила интонации, исходящая от этого стихотворения. Вместе с тем через три года после написания "Дороги" Луговской пишет Тамаре Губерт: "А ритм — это замечательная вещь, но все-таки опьянение. Ритм — это то, что чувствует вся планета, несущаяся на орбите, а не абсолютная точка в комете". Как это понимать? Луговской и в ритме видит покушение на свободу поэта, целью которого должно стать проникновение в суть существования, бытия путем сосредоточения, погружения в себя, постижения тайны собственной жизни. Окружающие предметы - лишь толчок, повод для погружения в "в колодец внутреннего сна", "составленный из неумолимой фиксации времени, положения, предметов и композиции пространства". Цитирую Луговского дальше: "В этом колодце (он очень маленький) светло, как на пластинке микроскопа, и вертится какая-то бешеная штучка — конечный атом (?). Смотреть на нее страшновато, но просто. Все длится тысячную долю секунды. Это и есть абсолютная красота, начало начал, твоя собственная жизнь. Если ты успеешь (как редко это кому-нибудь удавалось) — бросить ее в стихи — загремят и расцветут, если в поступок — о нем будут с восторгом рассказывать дети детей". Еще одна цитата, из другого письма:"Если хочешь понять кое-что из этого условного мира (условного, потому что уютного) — смотри чаще в окно своей комнаты вечером, ночью. Ты там и не там. Там лежат все твои вещи, вся арматура твоего “я”, все воспоминания, заключенные в предметах". В этих высказываниях можно усмотреть своеобразный манифест лирического экзистенциализма. Цель поэзии - постигнуть тайну жизни, поймать ту единственную точку, в которой она сосредоточена, уловить, остановить мгновенье, которое прекрасно. Этот "манифест" находит свое выражение в серии стихотворений 30-х годов. Одно из них - "Пила" (1939): Но я последним напряженьем воли Возьму в себя молочную луну, Посеребренное морское поле, Далекий звон и эту тишину. Здесь Луговской отказывается от ритмических изысков 20-х годов и останавливается на достаточно традиционном пятистопном ямбе. Главным становится воскрешение "воспоминаний, заключенных в предметах". Это не просто изображение моря, но изображение моря в окне: Всё опустело. Замер санаторий. Закрыта комната, где ты жила. В окне лежит серебряное море. Звенит, поет далекая пила. Возникающая картина - не просто пейзаж. Это - "арматура "я" поэта, это сохраненная, запечатленная в поэтических строках жизнь, спасаемая от распада, уничтожения: "остановись, мгновенье, ты прекрасно!" Стихи звучат как откровение, как всплеск из "колодца внутреннего сна": Звенит, поет... Такие сны бывают: Пустые зданья, белая луна, Никто тебе дверей не открывает, Звенит и наплывает тишина. Воспоминание о любви сливается с ощущением неповторимости, мимолетности и красоты каждого момента, звон пилы утрачивает свою бытовую вещественную природу, становится символом полноты существования, интенсивность переживания которого столь высока, что возникает мысль о смерти. Мотивы любви и смерти, эроса и танатоса связаны, переплетены здесь воедино: Она звенит, звенит всё ближе, ближе, Восторгом наполняет бытие. Что в этом звоне я еще услышу — Быть может, смерть иль отзвуки ее? Тот же мотив окна ( в прошлое?, во "внутренний колодец? в тайны существования?) находим в стихотворении "Почтовый переулок". Тоже о любви. Об ушедшей любви. Жизнь опять меня манила теплым маленьким огнем, Что горит, не угасая, у четвертого окна. Это только номер дома — заповедная страна, Только лунный переулок — голубая глубина. И опять зажгли высоко слюдяной спокойный свет. Полосатые обои я увидел, как всегда. Чем же ты была счастлива? Чем же ты была горда? Даже свет твой сохранили невозвратные года. "Воспоминания, заключенные в предметах", имеют страшную силу над душой. Об этом - последние строки "Почтового переулка": Я стоял и долго слушал, что гудели примуса. В темноте струна жужжала, как железная оса. Я стоял и долго слушал прошлой жизни голоса. В этих стихотворениях Луговского - удивительный "шиз", полная свобода от "интертекста", логической и литературной отягощенности. Как будто поэт прорывается к самой обнаженной сути бытия, к "музыке сфер", освобождаясь от невыносимого гнета рефлектирующего сознания: "Жизнь полнее всего там, где она наименее сознательна" (Фолкнер).
4 понравилось
