Тошнота

"Но разве нельзя сказать, что истинное таинство мессы состоит в причащении людей друг к другу. Службу отправлял войсковой священник-француз, которому отняли руку. У нас была фисгармония. Мы слушали стоя, обнажив головы, и, упиваясь звуками фисгармонии, я чувствовал, что составляю единое целое с окружающими меня людьми. Ах, мсье, как я любил эти мессы. И сейчас ещё в память о них я иногда по утрам в воскресенье хожу в церковь." (с)

"Мне нет надобности сочинять пышные фразы. Я пишу, чтобы прояснить некоторые обстоятельства. Надо остерегаться литературщины." (с)

Чего ради вечно к чему-нибудь прикасаться? Вещи созданы не для того, чтобы их трогали. Надо стараться проскальзывать между ними, по возможности их не задевая. Иногда возьмешь какую-нибудь из них в руки - и как можно скорее спешишь от нее отделаться.

Тело, однажды начав жить, живет само по себе. Но мысль - нет; это я продолжаю, развиваю ее. Я существую. Я мыслю о том, что я существую! О-о, это длинный серпантин, ощущение того, что я существую, - это я сам потихоньку его раскручиваю... Если бы я мог перестать мыслить!

Что-то начинается, чтобы прийти к концу.

Мелодия остается прежней, молодой и крепкой, словно беспощадный свидетель.

Они будут спать вместе. Они это знают. Каждый из них знает, что другой это знает.

Они хотели бы внушить нам, что их прошлое не пропало даром, что их воспоминания потихоньку сгустились, обратившись в Мудрость.

Поужинал в «Приюте путейцев». Хозяйка оказалась на месте, пришлось с ней переспать.

Похоже, что в обычном своем состоянии они молчат, а разговорчивость нападает на них как краткий приступ лихорадки.

Они вообще никогда не слушают друг друга.

Я боюсь городов. Но уезжать из них нельзя. Если ты рискнешь оторваться от них слишком далеко, тебя возьмет в свое кольцо Растительность. Растительность, протянувшаяся на километры и километры, ползет к городам. Она ждёт. Когда город умрёт. Растительность вторгнется в него, вскарабкается вверх по камням, оплетёт их, проберётся внутрь и разорвёт своими длинными, черными щупальцами; она лишит отверстия света и повсюду развесит свои зеленые лапы. Пока города живы, надо оставаться в них...

Прошлое не существует. Его нет. Совсем. Ни в вещах, ни даже в моих мыслях.

Они воображают, будто пойманные звуки струятся в них,сладкие и питательные, и страдания преобразуются в музыку, вроде страданий молодого Вертнера; они думают, что музыка им соболезнует. Кретины

Я окидываю взглядом зал. Ну и фарс! Все эти люди с самым серьезным видом восседают на своих местах и едят. Да нет, не едят — они подкрепляют свои силы, чтобы успешно выполнять лежащие на них обязанности. У каждого из них свой конек, и это не дает им почувствовать, что они существуют; нет среди них ни одного, кто не считал бы, что без него не может обойтись кто-то или что-то.

«Погода прекрасная, море зеленое, по мне, такой вот сухой холодок куда приятней, чем сырость». Поэты! А попробуй взять одного из них за отвороты пальто и сказать ему: «Помоги мне!» — он подумает: «Это что еще за краб?» и удерет, оставив свое пальто в моих руках.

Я взволнован, моё тело словно механизм высокой точности на отдыхе.

Но время слишком ёмкое, его не заполнишь. Что в него не ни опустишь, всё размягчается и растягивается.

если б только я мог перестать думать, мне стало бы легче. Мысли - вот от чего особенно муторно...