Между собакой и волком

И не всяк ли разумный, спешащий в путь свой, Ахиллу подобен: никто не в состоянии догнать свою черепаху, достичь ближайшего чего-то, чего бы то ни было. Анкета глубокой осени. Профессия - прохожий. Место работы - улица. Стаж работы по специальности - вечность.

Не завидуйте, что снаружи могуч и сухарь – я внутри прямо нежный.

Ксенофонт Ардальоныч с Никодим Ермолаичем были буквально сбиты с позиции. Они до того смешались, что на минуту сделались Ксенофонт Ермолаичем и Никодим Ардальонычем.

Брат и сват я кому-то, кому-то кум, а бывает, что вовсе зять - ни дать и ни взять. Но бывает - никто никому, сам себе лишь, и то не весь. Ныне - пройдет бражник, валюсь в лопух, завтра - лунь я болотный, кычу совой в бору. А просплюсь - и пророк опять.

Ночь как ночь, только в зелень ударяет из‑за звезды, и луна как луна, только рыжая. И по рыжей дороге лунной, как по мосткам, от Гыбодощи сюда, к Городнищу, близится плесом неторопясь непонятная незнакомая. Собою – бывалая, битая, но и телом щедрым подстать – бедовая, тертая, словом ‑раскрасива до слез. Грешным делом решил – тетка просто помыться надумала, забыла, что сгорело порхалище наше давно. Как вдруг пригляделся, а это Вечная Жизнь уже

Ведь что такое несчастье и что такое счастие, когда задаться на миг? Несчастие--это если нет счастия,а счастие,Оря,это если несчастия нет.

Не рисковая, не лихая мы косточка, не высокого мы, на поверку, парения.

Сердцем кривой, умом косой, рассудком горбатый, совестью хромой, иронией плешивый.

Повой, маэстро, на печной трубе,
Рождественское что-нибудь, анданте.
Холодная, с сосулей на губе,
Стоит зима, как вещь в самой себе,
Не замечая, в сущности, ни канта.

Чего спешим, бездумно траты силы,
Торопимся вдоль пашен и крушин.
Вернёмся ведь - а в доме все, как было,
И в зеркале - все тот же гражданин.

В зарослях трубчатых хрупких растений, чьи открытые переломы пахнут первыми заморозками, в зарослях у гнилого ручья квакши пророчили вселенский потоп.

Зачерпнул я, читайте, сивухи страстей человеческих, отведал гнилья злообразных обманчивых жен, и отрава едва не придушила меня. Сумерк длился, и морок был, а на рассвете открылась, как рана, неутишимая алчеба по чистому, по незамутненной воде.

Завари же в преддверии тьмы,
Полувечером, мнимозимой
Псевдокофий, что ложнокумой
Квазимодною даден взаймы.