Nel segno della pecora

Сидя на старой покрышке один-одинешенек посреди океана травы, я вспомнил соревнования по плаванию, в которых не раз участвовал в детстве. Заплывы устраивались от одного островка до другого. Я страшно любил, проплыв половину дистанции, останавливаться и, держась на плаву, смотреть, как выглядит мир вокруг. Странное фантастическое ощущение неизменно посещало меня в те секунды. Странно было висеть в пространстве меж двух далеких клочков земли; еще страннее — осознавать, что там, на далеком берегу, люди и теперь как ни в чем не бывало занимаются своими делами. Самой великой и непостижимой странностью казалось мне то, что мир продолжал совершенно нормально вертеться в мое отсутствие.

Совпадала такая жизнь с моим внутренним "Я" или нет - этого я пока не пойму. Может, у меня натура скитальца, помогающая приживаться где угодно, не знаю. Кто-то писал, что для долгой бродячей жизни человек должен тяготеть к какому-то из трех видов деятельности: проповедничеству, искусству или психоанализу. Дескать, без внутренней предрасположенности к одному из этих занятий долго не поскитаешься. Я же в своем характере ни одной из подобных склонностей не наблюдаю (хотя, если уж на то пошло... впрочем, не стоит).

— Кошка твоя здорова?

— Померла четыре года назад. Как раз после вашей свадьбы. Кишки себе попортила. Ей, правда, и так уже возраст вышел — двенадцать лет всё-таки. Дольше, чем мы с женой были вместе... Двенадцать лет жизни — вроде такая мелочь, а?

— И не говори, — сказал я.

— Там, на горе, — слыхал небось, — есть кладбище для животных. Вот там и схоронил. Пусть хоть теперь на небоскребы эти сверху вниз посматривает. А то уже куда ни плюнь — всё в небоскреб попадаешь. Кошке это, конечно, до лампочки... Но всё-таки.

— Тоскуешь?

— Тоскую, понятное дело. Уж не знаю, кому из людей нужно помереть, чтоб я так тосковал...