Ответная месть

Это был не рядовой сон рядовых граждан, а неглубокий, тревожный сон только что родивших женщин и старых копов.

— Ты уверен, что сможешь прожевать это без посторонней помощи? Ты выглядишь совсем слабым.
— Моя внешность обманчива… рефлексы молнии и тело атлета…

Репортеры были просто-таки счастливы: сочащиеся кровью дела — их любимая пища.

Несмотря на рану, которая, видимо, мучила его, она видела в его лице выражение спресованной энергии и агрессии, которое она заметила, когда впервые встретила его.

— Я же нахожусь в санатории возле Филадельфии, и красивые сестрички гладят меня по головке.
— Пусть у них будут наждачные ручки, — пробормотала Дэйна, доставая сумочку.

Руки убийцы, сильные и живые, уходили из-под ее пальцев, как змеи.

Неподвижная темная фигура за освещенным полем, он был одинок в своем застекленном кабинете, как молчаливая рыба, двигающая плавниками в тени оживленного аквариума.

Меррили — она была настоящая бой-баба. Не раз меня разносила так, что я готов был обделаться со страху. Работать вместе с ней — это все равно что иметь в охране личную роту морских пехотинцев. Понимаешь? Я поверить не мог, когда мне сообщили, что с ней — всё. Я тогда сказал, не меньше шести человек нужно, чтобы ее уложить. Или танк...

Каждый мужчина втайне мечтает изолировать от людей любимую женщину. Мечтает содержать ее в бархатной коробочке, чтобы доставать лишь для личного любования. Это страшно трудно — подавлять собственнические инстинкты…

— Люк — не тот человек… — начала было Дженифер.
— Он — не человек, а полицейский, — вырвалось у Дэвида.

— Вы что, уже сделали какие-то заявления?
— Я сказал, что мы задержали подозреваемого, сэр.
— Вы — осел, Беннет, — спокойно проговорил Эббот. — Вы назвали фамилию?
— Нет, сэр.
— Тогда — полуосел.

Суровость Люка не была его природной чертой; она, так сказать, накладывалась слоями, как краска — умелым живописцем.

Любой полицейский, не желая того, несет ауру закона. Они — как привидения на пиру, они напоминают людям о существующем зле. А у каждого есть за душой если не преступление, так прегрешение. Каждый боится, что его поймают, — даже в мыслях.

Вичфорд проснулся свежим осенним утром; истинно осенним, с запахом дровяных печей, уносимым ветром, с прощальным нарядом деревьев и с таким ярким и голубым небом, как глаза младенца.

Я — как паровой каток, горячий и безжалостный, потому что в конце концов я всех преступников сравниваю с землей.

— Вы приехали допросить тех двоих из гончарной?
— Что вам подсказало? — спросил Люк, не отрицая его вопроса.
— Ваши глаза, — ответил человек, облокачиваясь на стойку. — У полиции глаза не бывают спокойны. Они всегда наблюдают.

Пристальный, все замечающий взгляд его глаз мгновенно оценил и запомнил расположение лиц, положение трупа — и, возможно, даже атмосферное давление на месте происшествия.

— Это все оттого, что он — злобный и хитрый сукин сын, — послышался сзади густой голос. Это был, конечно, сержант Пэдди, но его любовное выражение лица выдавало факт, что сказанное было чистейшей ложью. — Каков же он был в детстве?
— Тогда он был тоже злобным и хитрым, но очень хлипким сукиным сыном, — улыбнулась она. — Славным парнем, когда находился в хорошем настроении, — и негодяем, когда в плохом. Люди побаивались связываться с ним.