Rule Britannia

"Если бы, когда ты сомневаешься, боишься, несчастен, когда все идет не так, рядом был кто-нибудь непогрешимый, — ты бы понимал тогда, не только интуитивно, но и разумом тоже, что есть верное решение."

Есть, пить, любить, ненавидеть - вот основные побуждения, двигающие человечество, все остальное - преходящее.

Мы избавляемся от опасных вещей: трупов, воспоминаний, снов...

Если мужчина не может помочь соседу, тем более женщине, что это тогда за жизнь, правда?

Дети и старики воспринимают мир не так, как мы. Способность чувствовать появляется лет в восемь-девять, и боль будет терзать лет до пятидесяти; потом она понемногу отпускает, и человек становится бесчувственным.

Должен быть кто-то, кому можно доверять, кто-то, кто тебя никогда не обманет.

Дело в том, что, даже когда двое любят друг друга, даже когда брак счастливый, когда родители любят своих детей, а дети — родителей, всегда остается эта черта, раздел между ними, невозможно полное единение.

высмеивание разъяряет противника и отрезает мирный путь.

Люди приносят себя в жертву ложным идеалам и тотчас оказываются забытыми современниками и ближайшими потомками. Лет через сто их могут признать героями, мучениками, но для дела это уже поздновато.

Если мужчина не может помочь соседу, тем более женщине, что это тогда за жизнь, правда?

Человек не страдает, пока судьба его самого не ударит, или страдает, но при этом приучает себя терпеть — вот почему врачи умеют сохранять спокойствие и медсестры тоже; но если бы они не приучали себя, то не выдержали бы.

Старики ехидничают, молодежь бросает песок и камни. Лишь люди среднего возраста или приезжие сотрудничают с оккупантами.

Мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться.

Убили собаку, убили человека, уничтожили корабль, изолировали от внешнего мира маленький городок, арестовали его мужское население... и во имя чего? Чтобы больше людей, таких как папа, летали по всему миру, жонглируя финансами? Чтобы всё больше разочарованных, обманутых безработных людей эмигрировало в тщетной надежде найти где-нибудь лучшую жизнь, а оставшиеся и не думали делиться и помогать, а только боролись бы и старались опередить соседа?

Вот что происходит с людьми, подумала удивленная Эмма, которые теряют свой облик, перестают быть самими собой; так бывает с людьми, которые влюбляются в недостойного человека, личность не развивается, гибнет, так бывает и с общинами, деревнями, странами во время оккупации — какими бы благими ни были намерения, какой всеобъемлющей ни была бы конечная цель.

— Осторожно, — предупредила ее Эмма. — Помню, когда я в прошлый раз заглянула в окно, он как раз мылся, практически голый. Довольно неприятно.
— Почему? Наоборот, приятно узнать, что он время от времени раздевается. Некоторые живущие в одиночестве люди не моются годами.

— От этого добрая половина бед в мире, — сказала Дотти. — В супермаркетах продается все: замороженное и почти готовое к употреблению — у людей теперь нет времени растить урожай и самим готовить пищу.

Почему они так смотрят, размышляла Эмма, почему он бросил на нее этот взгляд, полуфамильярный, полупрезрительный, как будто стоит ему кивнуть головой, и она побежит за ним?

— Прости, — сказал он, — задержался. Пришлось выслушать все о том, где и как болит у старикана.
— Он не умирает?
— Умирает? Нет! Он проживет еще десяток лет, если будет следить за собой, а жена прекратит его пилить.

— Да, ты ее внучка, а она очень известная персона, или была таковой. Мы не родственники ни тебе, ни ей, однако она — все, что у нас есть, и мы, смею сказать, отдадим за нее жизни скорее, чем ты. Это о любви. Ты же думаешь, что родственная связь делает тебя важнее Терри, или меня, или малышей. Это не так.