Домье

Старая советская книжка из серии ЖЗЛ. В принципе, по этому описанию уже можно составить полное представление о ее плюсах и минусах. К плюсам можно отнести подбор автора, высочайшее качество текста и безупречную корректуру. К минусам — стандартные для того времени идеологические моменты. Правда, в данном случае автор с марксизмом-ленинизмом особо не перебарщивает, да и нельзя сказать, что тут его присутствие совсем уж неоправданно. Все-таки Домье и вправду был знатным леваком, последовательно поддерживал все революции и Парижскую коммуну, так что прикрутить к его биографии какие-то обязательные для того времени идеологические моменты было не очень сложно.

Написано интересно, захватывающе, с пониманием исторического и культурного контекста (и даже с каким-то померещившимся мне подмигиванием: например, в тех местах, где положено критиковать "тиранию" Луи-Филиппа, автор не забывает напомнить, что публично оскорблявший этого "тирана" Домье за 18 лет отсидел аж 6 месяцев). Много интересной информации не только о самом Домье, но и о его друзьях, среди которых были персонажи вроде Бодлера и Коро. Хороший подбор иллюстраций. Намечен даже некоторый внутренний конфликт, из-за чего местами книжка напоминает роман — дескать, Домье всю жизнь мечтал рисовать настоящие картины и выставляться в Салоне, но таланта объективно не хватало и пришлось ограничиться карикатурами. Тут есть большие вопросы по достоверности (дневников Домье не вел), но чисто с художественной точки зрения решение интересное.

Чего так и не понял, так это того, как все-таки Домье попал в список великих. Человек не имел никакой художественной базы, так и не написал ни одной реально заметной картины, да и сам не считал себя настоящим художником, отлично понимая свой потолок. При этом жил и творил он в одну эпоху с титанами вроде Делакруа и Энгра, а на старости лет зацепил еще и импрессионистов. По идее, его вообще должны были забыть уже в день смерти, но нет, Домье актуален и по сей день. Думал, что найду в книге ответ, но по факту вопросов стало только больше — в частности, из-за того, что ряд известных карикатур, которые я до этого приписывал Домье, оказались еще и не его.

Для себя пока что решил, что посмертной славе Домье сильно поспособствовала та самая последовательность в отстаивании республиканских идеалов, помноженная на очень "своевременную" смерть. Дело в том, что все эти культурные иерархии, кажущиеся нам вечными, по факту начали складываться в последней четверти XIX века, с появлением СМИ и резким ростом грамотности (забавно, что чуть-чуть касался этого и в прошлой рецензии). Домье умер в 1879 году, то есть аккурат в этот момент, а еще он умер при Третьей Республике, которая от души отплатила ему за поддержку выставками, книгами и т.д. (тем более среди действительно больших художников прямо-таки убежденных республиканцев было не так уж и много). Видимо, тогда и начал складываться этот странный культ, который потом был подхвачен в СССР и Восточном блоке, ну а сейчас в разные подборки "великих" Домье попадает уже просто по инерции (примерно так же в школьную программу по литературе до сих пор попадают вещи, которых там не должно быть в принципе).

Как видите, книга не только познавательна, но еще и наталкивает на рассуждения. В общем, уверенные 4/5

«делали революцию мы, а другие ее едят»

Домье был карикатуристом, но его упорно называют художником. По преданию, талант его был раскрыт Александром Ленуаром, живописцем и архитектором. Домье любил рисовать, но понимал, что свои рисунки ему было не продать. И он решил заняться литографией. Сразу следует сказать, что большая часть биографии Домье была нафантазирована автором книги, в чем он сам и признается. Но в этом как раз и заключается прелесть данной книги. Ведь фантазируя и создавая героический образ карикатуриста, Михаил Герман подспудно затрагивает тему последовательных французских революций, которые были скопированы большевиками в оранжевом октябре 1917 года. Революции были нужны любые герои, даже на протухшем тесте. Большевики замешивали своих революционных героев на образах героев чужих революций, большую часть характеристик они сами и выдумали. Домье, например, стал литографом, так и не успев стать художником. Его второсортные рисунки были не лучше обычной литографской продукции. Но ему платили за эту продукцию. И это все оправдывало. А безвкусица могла стать по приказу свыше эталоном искусства. Если вдуматься, то разве Лувр не был искусственным натягиванием чучела искусства на человеческий манекен? Кто-то определил перечень художников, которым был открыт доступ в этот «обетованный» рай. Точно так де, как большевики потом создали школьный, ограниченный курс классической литературы, сведя все к видимости того, что окромя бездарной шушеры типа Тургенева, Некрасова и Лермонтова больше и не было никаких других писателей и поэтов. Результатом первой революции стал закон правительства Карла X о смертной казни за святотатство. А перечень шедевров, над которыми нельзя было насмехаться, придумывали обычные бездари. Французские революции лучше всего сравнивать с недавними оранжевыми революциями так называемого достоинства. Демократическое правительство, придя к власти на крови дурачков, практически сразу принимает шесть указов, согласно которым в два раза уменьшается число народных депутатов. Все, кто не имеет земли, лишаются избирательных прав. Вводится цензура и пятнадцать фанатиков утверждаются членами Государственного совета. В знак протеста против законов о печати закрываются многие типографии. Карл Х медленно, но уверенно пилит сук, на который его посадили. Русский и английские послы приезжают к нему во дворец для того, чтобы предупредить о готовящемся «майдане», но Карл не принимает послов и никому не верит. Законы начиняют отменять тогда, когда становится уже поздно и на улицах льется кровь. Как во время будущей революции в России, а потом и во время оранжевых майданов, начнут спекулировать телами убиенных студентов. На королевский трон, например, после взятия Лувра, под ритм «Марсельезы» положат тело убитого студента Политехнической школы. А ведь «Марсельезу» к тому времени должны были бы забыть, ведь со времени первой французской революции прошло уже 15 лет. Но никто не забыт и ничто не забыто. В революцию на этот раз втянуто огромное количество женщин и детей. К власти приходит эдакий король-гражданин, Луи Филипп. Карл Х бежит конечно же в Англию. Белые флаги меняют на трехцветные, но народ стал еще беднее, еще голоднее. Домье работает в газете и занимается политической карикатурой. Времени на обдумывание нет, надо выполнять политические заказы. Тема карикатур одна и та же: рабочие говорят, что «делали революцию мы, а другие ее едят». Что примечательно, король-тиран, которого народ очень боится, никак не реагирует на карикатуристов и никак их не репрессирует. Такое чувство, что карикатуристы работали в одной связке с новым правительством и лишь раздували меха очередной революции. В дело включается сам Делакруа, который создает образ женщины-свободы на баррикадах. Домье именно тогда понимает, что тема кровавой революции не может оставить равнодушным никого. За идею революции спрятались ее выгодополучатели. Луи Филипп продолжил дело Карла X – по новому избирательному закону право голоса получали меньше 200 000 человек из тридцати миллионов французов. «Легальной Францией» называли тех, кто никаких прав на самом деле не имел. Домье рисует уже не смешные карикатуры, а карикатуры вызывающие слезы. А потом он начинает работать в редакции газеты «Карикатюр». Начинаются потуги восстания лионских ткачей (сравните с восстанием ивановских ткачей в России). Все это обыгрывается карикатуристами. Новый король кичится своей добродетельной жизнью (в России он бы, вероятно, в стиле Николая II прилюдно бы набожно крестился в церквах). В принципе, у каждого французского правителя был свой конек: Бурбоны развлекались роскошью, Наполеон игрался в войнушки и ходил в шинели, а Луи Филипп посылал детей в обычный коллеж, а жена его принимала гостей, не бросая шитья. Если Наполеон спал в палатке, то Луи отгородил в Тюильрийском парке маленький садик и изображал скромника. Правда, потом этот скромник накладывает огромный штраф на карикатуру Домье и отправляет того в тюрьму. Карикатура была о прачке, которая хотела отстирать кровь с французского флага, чтобы он снова стал белого цвета, как во время правления бурбонов. «Синий смывается, а этот чертов красный держится, как кровь!» В принципе, все так и было. В каждой новой революции было крайне необходимо пролить больше крови, чем в предыдущей и замазать в ней как можно большее число людей. Народ делили по цветным шапочкам и колпакам. Если во времена майданов были бело-голубые и оранжевые цвета, то во Франции карлисты с зелеными колпаками ненавидели республиканцев в красных колпаках. Бутафорские идеи не могут иметь настоящих баррикад, а народ никогда не сможет противостоять регулярной армии. Конечно, если только армии не прикажут разойтись и поддаться «рэволюционерам». Уверовавшие в свою безнаказанность восставшие, которые считали Луи Филиппа безопасным дурачком, сильно поплатились за свою наивность. Армия смела восставших и разбитые черепа смешались с черепками глиняных цветочных горшков. Долго и показательно по улицам таскали трупы в пропитанных кровью белых простынях. Для обострения ощущений деятели типа Домье рисуют картины с отрубленными головами героев, явно заимствуя сюжет из писания. Никто не знает, где добро, а где зло, но у каждого должны быть свои герои. После буржуазной революции должна, как известно прийти революция пролетариата и Домье начинает бить карикатурой по буржуазии, критикуя все, включая и буржуазные супружеские нравы. На ту же тему пописывает и Бальзак. Убогие художники писали на убогие темы, давая фору унылости и безысходности достоевщины, которой была пропитана большая часть литературы накануне российской еврейской революции. Рекламируются картины Веласкеса, изображающие уродливых шутов. Славятся картины Рембрандта с изображением нищих из гетто. На фоне этой грязи картина Домье «Ночные мечтатели» кажется мерилом доброты и нравственности. Да вот только это не картина, а карикатура. Тем, кто не мог отличить картину от карикатуры на картину не повезло. Они не смогли отличить настоящую революцию от майдана и купились на многогранное слово «республика». Домье нарисовал много разных картинок на тему республики и получил хорошие деньги от республиканцев. А потом наступило время расплаты с теми, кто принес республику на своих плечах во власть. «Воззвания Кавеньяка еще приклеивали на стены домов, а в казармах уже расстреливали пленных рабочих. В предместье Сен-Жак выбрасывали из окон верхних этажей детей и женщин. Двадцать пять тысяч арестованных были заперты в многочисленных тюрьмах, в подвалах Тюильри. Многие были лишены еды и питья. На воротах Люксембургского сада висел замок — его аллеи были так залиты кровью, что для их очистки понадобилось две недели. Пленных топили в реке, рубили саблями, кололи штыками.» И снова приходится королю баррикад бежать в Англию. А из Англии на опустевший трон возвращается принц Луи Бонапарт. Слава племяннику была обеспечена славой имени его дяди, Наполеона I. Республика, как дешевая декорация, была убрана. Были даже срублены деревья Свободы, посаженные в честь революции. Все трепетали. Кроме Домье, который написал карикатуру на нового правителя. Пока народ отвлекался на эту карикатуру, Наполеон III переустраивал Париж, избавляясь от узких и кривых улочек, в которых легко можно было строить баррикады. А потом Домье пришлось расстаться с искусством. Пришел врач и сказал, что либо слепота, либо «прощай искусство». Ему предложили орден, но он отказался. Причем без всякой огласки отказа. А потом грянула очередная, краткосрочная «победа» пролетариата в виде Коммуны. Коммуна просуществовала также недолго. Позволила прийти прусским войскам, пограбить слегка, под предлогом борьбы с тогдашним призраком псевдо большевизма. Окрестности снова были политы кровью, которая не смывается. Правда, перед этим Коммуна позволила народу поверить в сказку. Домье даже успел побыть одним из руководителей комитета Федерации художников. Карикатурист то! Коммуна уничтожила жандармерию и армию, взамен раздав оружие народу; уничтожила старый государственный аппарат, заменив чиновников выборными лицами, ответственными перед народом. Школа была отделена от церкви, и в ней устанавливалось бесплатное обучение. Коммуна всеми силами облегчала условия труда, запретила штрафы и вычеты из заработков рабочих. А потом все пришло на круги своя снова. «Семь дней продолжался бой. Париж был окутан дымом. Казалось, дымятся сами стены домов и мостовые. С монмартрских высот безостановочно били пушки версальцев, пылали дома, целые кварталы. Париж видел многое — кровь, баррикады, смерть, но нынешняя бойня превосходила все, что было до сих пор. Семьдесят тысяч рабочих умерли на мостовых, уже залитых кровью их отцов и дедов. 28 мая версальцы ворвались на холм кладбища Пер-Лашез, где укрепились последние повстанцы. Но еще долго продолжался треск ружей в глухих переулках, за закрытыми воротами казарм. Там расстреливали коммунаров.» Тете-революции пришлось экспортироваться в другие страны и ждать, пока не начнут строить баррикады и там. Вот такой вот аминь!