Дорога уходит в даль

Бывает, сахар лежит на дне чашки с чаем. Отхлебнешь – не сладко. Но чуть помешаешь ложечкой, как вкус сахара наполняет весь чай, доходит до самых верхних его слоев… Так папины слова о возможной его смерти, словно помешав ложечкой в моей душе, подняли в ней то, что, видимо, лежало на дне с самого утра, а может быть, и дольше: чьи-то чужие, горькие слова, не ставшие еще моей собственной мыслью, моим собственным опасением, – нестерпимая горечь наполняет меня до краев.

Когда-то кто-то - наверно, из старших классов - назвал это учреждение "Пикквикским клубом". Потом его стали называть "Пингвинским клубом", - ведь младшие не читали "Пикквика", да и старшие читали его далеко не все. Сейчас он уже называется просто "Пингвин". "Приходи на большой перемене в "Пингвин" - и. т. д.

Мартышевскую зовут, как меня, Александрой, но не Сашей, не Шурой, – таких имен в польском языке нет, – а Олесей или Олюней.

Ох, как славно! И Юльку я увижу (я ее уже больше недели не видела), и обедать я буду в ресторане в первый раз в жизни! И еще дома – сюрприз! Одним словом, все как в сказке. Сплошное волшебство – незачем и расспрашивать, почему, отчего, откуда и как. Ведь в сказке когда написано: «В эту минуту появилась прекрасная фея», – не спрашиваешь, с неба ли она упала, на извозчике ли приехала, какие на ней были туфли.

Увечье не победило его — он победил своё увечье. Он не растерялся, не пал духом, он не просил милостыню, как просят калеки, он работал как мог.

— Степку куда-то посылает. В три места… Куда бы это? — гадаю я.

— Очень просто! — серьезно объясняет Лида. — К доктору, к священнику и к гробовщику!

— Вещи-и-и! — раздается вдруг из кухни рыдающий голос Юзефы. — Вещи берегчи надо: за них деньги плачены, не черепья!

— Евреев, Андрей! — поправляет папа. — «Жид» — это злое слово..

— Виноват, господин доктор, — оправдывается Андрей. — Все так, и я за всеми… Так вот, евреев этих здесь вроде как и за людей не считают! Почем зря всякий обижает…

Пока «подпоручик» ест хлеб и осторожно, медленно наслаждается, разделяя мясо на волокна, Павел Григорьевич снова обращается к мальчикам:
— Мать этой девочки тоже работает. И тоже, бывает, сидит без хлеба… А Юлька больная, не может ходить. И бывают такие злыдни, что им и больную не жалко обидеть… Ведь бывают?
Мальчики скромно молчат.
— Значит, я даю вам приказ: охраняйте Юльку, не давайте ее в обиду. (c)

Все - вперед, все - в даль! Идёшь - не падай, упал - встань, расшибся - не хнычь. Дорога уходит в даль. Дорога идёт вперёд!

Сдерживаемые слезы, как люди, запертые в доме на ключ, толкаются, ищут выхода: щиплют глаза, щекочут горло, даже отдаются иголочками в пальцах

- Яков Ефимович! Вы же умный человек...

• По-моему, - отвечает папа, - вы, Семён Захарович, тоже умный человек.
• Нет, скажите: вы что-нибудь знаете?
• Откуда? - удивляется папа.
• Ну, откуда-нибудь...
• Ничего и ниоткуда.
• Но всё-таки как вы думаете?
• Как я могу думать, когда я ничего не знаю! - удивляется папа.

Сейчас у Ивана Константиновича новый денщик - татарин Шарафутдинов.
Он почти не знает русского языка.

• Беды мне с тобой, Шарафут! - сокрушается Иван Константинович.- Учи тебя еще и говорить, как маленького... Ну, кто я есть, скажи!

• Благородиям.

• Ихням благородиям...

• Та барин, котОра тОльста...

- Твои родители, Альхен, не очень верят в Бога... Но ты должна верить! Должна!
"Должна, должна"... Как я могу верить в него, когда он такой ужасный! На картинке в молитвеннике у фрейлейн Цецильхен Бог нарисован сидящим посреди облаков, и бородища у него похожа на взбитые сливки: белая, густая, пышная. Глаза у этого Бога пронзительные и злые.

Всё - вперёд, всё - в даль! Идёшь - не падай, упал - встань, расшибся - не хнычь. Всё - вперёд! Всё - вдаль!…

Ведь людей старят не годы - что годы! - нас старит не только свое, но и чужое горе, чужие беды, которые мы переживаем вместе с другими людьми, несправедливость, которая падает не на нас, а на других людей, а мы порой бессильны помочь. Ольга Дмитриевна прожила жизнь, глядя на мир словно с далёкой луны. Это сохранило ее...  Для кого? Очевидно, не для людей: к людям и их жизни она была равнодушна. А если её для людей, не для жизни, то, значит, ни для кого и ни для чего...