Сережа

— Это что? — упав духом, уныло-пренебрежительно спрашивает он.
— Боты, — отвечает Лукьяныч и садится примерить. — Называются — «прощай, молодость».
— А почему?
— Потому что молодые таких не носят.
— А ты старый?
— Поскольку надел такие боты, значит, старый.

У каждого возраста свои трудности, — сказала мама, — и не на каждый вопрос надо отвечать ребенку. Зачем обсуждать с ним то, что недоступно его пониманию? Что это даст? Только замутит его сознание и вызовет мысли, к которым он совершенно не подготовлен. Ему достаточно знать, что этот человек совершил проступок и наказан. Очень вас прошу — не разговаривайте вы с ним на эти темы!

По-моему, – сказал Коростелев, – он давно умственно перерос Петра Ильича. И ни по какой педагогике нельзя взыскивать с парня за то, что он дурака назвал дураком.

Как вспомню, что уже скоро первое сентября, — так мне нехорошо, так нехорошо…

Он каждый раз сознает, что совершает преступление, что тётя Паша будет ругаться, а он будет плакать, - и она ругается, и он плачет, но в глубине души у него удовлетворение: поругались, поплакали- глядишь, и провели время не без событий.

На левой руке выше локтя два голубя целовались клювами, над ними были венок и корона, ниже локтя — репа, проткнутая стрелой, и внизу написано большими буквами: «Муся».

Зима - это так длинно, так бесконечно... И как же перенести, что они уедут, а он нет? Будут жить без него, далеко, и им всё равно, всё равно! И поедут на поезде, и он бы поехал на поезде, - а его не берут! Всё вместе было - ужасная обида и страданье. Но он умел высказать своё страданье только самыми простыми словами:

• Я хочу в Холмогоры! Я хочу в Холмогоры!

Сколько ненужных слов у взрослых!

Откуда берутся дети, известно: их покупают в больнице. Больница торгует детьми, одна женщина купила сразу двух. Зачем-то она взяла совершенно одинаковых, - говорят, она их различает по родинке, у одного родинка на шее, у другого нет. Непонятно, зачем ей одинаковые. Купила бы лучше разных.

Стал этот сад вроде общественного: входи и играй хоть целый день – никто не окрикнет, не прогонит... Ушел хозяин сада в поющий розовый мир, куда и Сережа уйдет когда-нибудь.

Она постояла, ожидая, что он раскается и попросит прощенья. Он сжал губы и отвел глаза, ставшие грустными и холодными. Он не чувствовал себя виноватым; в чем же он должен просить прощенья? Он сказал то, что подумал.

Он задает точный вопрос и ждет точный ответ. Но мама, как всегда, сначала говорит кучу посторонних слов.

...он веровал без колебаний, что ему предстоит все на свете, что только бывает вообще, — в том числе предстояло капитанство и Гонолулу. Он веровал в это так же, как в то, что никогда не умрет. Все будет перепробовано, все изведано в жизни, не имеющей конца.

«Если этот Марс такой здоровенный, что на нем, очень может быть, живут люди, — думается Сереже, — то очень может быть, там сейчас стоит такой же мальчик, с такими же санками, очень может быть — его тоже зовут Сережей…»

Он согласен, он готов, он жаждет переносить с ними трудности. Что им, то пусть и ему.

Коростелёв почти не бывал с ними. С утра он уходил сдавать дела (так он говорил теперь: "Ну, я пошёл сдавать дела Аверкиеву"). Но он помнил о Серёже: один раз, проснувшись, Серёжа нашёл возле кровати новые кубики, другой раз - коричневую обезьяну. Серёжа полюбил обезьяну. Она была его дочкой. Она была красивая, как та царевна. Он говорил ей: "Ты, брат". Он ехал в Холмогоры и брал её с собой. Шепча и целуя её холодную пластмассовую морду, он укладывал её спать.