Цитаты из книги Пьяная стерлядь

"Я толстею от лет, а не от котлет", - вспомнила Света присказку, глядя на себя в зеркало.

Ей нужна была работа, чтобы куда-то уходить, хотя бы шесть часов не думать о том, что ее ждет дома.

<...> женщины,пытающиеся выглядеть моложе, выглядят смешными, но никому и в голову не придет смеяться над мужчинами, которые хорохорятся, молодятся и заводят детей в те годы, когда природой положено возиться с внуками.

Отец вообще считал, что книги – это зло и ненужная прихоть. Он читал только газеты.

То, что она беременна, Машенька обнаружила не сразу. И очень удивилась. Она все знала про Сталина, про партию, но ничего не знала про себя как женщину.

Катина мать приехала в этот городок по зову сердца и Сталина – преподавать в советской школе.

— Бабуль, Сашка умер, — сказала Таня бабушке трагическим голосом. — Какой Сашка? — уточнила бабуля, которой недавно исполнилось восемьдесят шесть лет, и сообщения о почивших с миром знакомых она воспринимала как сводку погоды

Валюше исполнилось тридцать лет. Она работала в Доме культуры, три года назад вышла замуж, но детей у нее пока не было. Она не умела тяжело переживать, долго страдать и искать ответы на вечные вопросы. Зато она умела радоваться мелочам, веселиться по пустякам и бежать по первому зову сердца.

- Почему ты тогда ушел к Сашуле? - спросила Света у Макса. — Она была беременна, — ответил он. — А ты ? — Он сказал, что у меня василисковый взгляд. — И что это значит? — Ну, убийственный. Не смейся. Это красиво, правда? — Из-за одной фразы? — Ну, по сути, да. Ты никогда мне ничего такого не говорил. — Я тебя любил. Очень.

<...> она была из тех девушек, которые по нескольку раз проверяют, положили ли зонтик в сумку и на месте ли кошелек.

Дочь Катя оказалась для него лишней проблемой и раздражителем, который появился в его доме. Она не была для него живым человеком, не была надеждой, счастьем, радостью. Эта девочка, которая унаследовала от него только плохие волосы и больше ничего, мешала ему жить – криками по ночам, соплями, вынужденными тратами и постоянным присутствием. От нее он не мог избавиться.

Машеньку, которая любила его всю свою жизнь и продолжала любить до самого конца, Иван считал безвольной дурой, обузой, надоедливой мухой, которая жужжит, попав в клейкую ленту, вывешенную над обеденным столом на веранде, и никак не хочет умирать.

Они для него были обслуживающим персоналом, как медсестры в госпиталях – все на одно лицо. Ни к одной из них он не чувствовал благодарности, признательности, нежности и уж тем более привязанности. Ни одну из них не вспоминал добрым словом. Да никаким словом не вспоминал.

Но она и так всю жизнь оставалась одна, пока муж разъезжал по курортам, где он находил других женщин, которые соглашались готовить, обстирывать, облизывать, пресмыкаться.

Его эгоизм она считала нормальным и готова была простить все, даже то, что ему наплевать и на нее, и на родную дочь, ребенка, которого он, не задумываясь, бросил на произвол судьбы. Не умерла же с голоду, значит, все нормально. Соседки подкормили? На то они и бабы, чтобы готовить и кормить. Не его это дело, не его забота.

Да, такое было время – тяжелое. Да, такое было поколение – военное. У них все перевернулось, все встало с ног на голову. Дети для них никогда не были самым главным в жизни. Они искренне считали, что государство воспитает из их сыновей и дочерей достойных членов советского общества, будущих коммунистов. Они верили в свои идеалы, в работу на благо партии, а «мещанство» для них было ругательным словом.

Он был удивительно хорош в военной форме, любовно отутюженной, в начищенных до блеска сапогах, с медалями на груди, которые дались ему легко. Так же легко, как любовь женщин.

Он расстался с Клавдией Степановной легко и радостно, под звук праздничного салюта, стук граненых стаканов, наполненных медицинским спиртом, разбавленным водой. Он получил от нее все, что хотел. Начиналась новая жизнь, и в новой жизни врачица с отекшими ногами и мешками под глазами была ему не нужна.