Иконостас

Что в литургическом времени и пространстве хлеб и вино не символы тела и крови Христа, а буквально – тело и кровь, я узнал в 14 лет. На уроках древнерусской литературы. Их нам вела настоящая монашка в миру, строгая сухая дама с прямой спиной графини, вросшими ногтями и наглухо затянутым пучком. Наталья Владимировна. Мы называли ее Аш-бэ, как марку сигарет. В то время я постигал мир лошадиными дозами. Я узнал, что нет вина слаще, чем на губах пьяной девочки, что нет радости полней, чем радость творчества и угара дружеской пирушки, и что русская иконопись отнюдь не наивное искусство, а «умозрение в красках», и каждый элемент иконы, будь то золотая пленка штрихов, пропорции фигур или светотень ликов – имеет свое конкретно-метафизическое значение. Однако особенно ни во что я в то время не вдумывался и – уж точно – не читал. Основой моего познавательного метода было – глазеть и тащить в рот.

А через 14 лет после окончания школы, когда я начал верить в чудеса и понял, что серьезного человека из меня не выйдет, я прочитал «Иконостас». И воспоминания прошлого, как пепел над пепельницей, вихрем поднялись во мне: и учительница, худая, как сигарета, и литургическое время и пространство, и «умозрение в красках».

В детстве родители прятали от маленького Павлика Флоренского сказки, чтобы мальчик не слишком возбуждался, и хотели дать ему естественнонаучное образование. Но все пошло кувырком. Родители перестарались, и получили обратный эффект. В душе у мальчика загорелся огонь поиска таинственного и нездешнего, из которого выросло целое научное мировоззрение. Вопреки просвещенческому представлению, что все события в мире взаимообусловлены, туго стянуты причинно-следственными связями, и что время непрерывно, Флоренский почему-то решил, что время аритмично и нелинейно, пространство может «мерцать», а главное, что в повседневном мире есть зазоры, через которые вторгается духовная реальность.

Именно с этого начинается «Иконостас». Флоренский говорит, что в нашей жизни бывают мгновения, когда мир видимый и невидимый соприкасаются, и нами созерцается это соприкосновение. «В нас самих покров зримого мгновенно разрывается, – пишет он, – и сквозь него веет незримое, нездешнее дуновение: тот и другой мир растворяются друг в друге, и жизнь наша приходит в сплошное струение, вроде того, как когда поднимается над жаром горячий воздух». Конечно, здесь речь идет не о зазеркалье, а о высшей духовной реальности, мире «горнем». И границей «дольнего» и «горнего» мира становится иконостас.

Храм Флоренский определяет, как путь горнего восхождения. Как во времени (литургия), так и в пространстве. Пространственно храм можно уподобить лестнице, ведущей от видимого мира к невидимому. На первой ступени будет притвор, потом – сам храм, далее – алтарь, престол, антиминс, Чаша, Святые Тайны, Христос, и наконец, Отец. И если притвор и сам храм – это мир видимый, то алтарь – уже нет: «Храм – земля, – говорит Симеон Солунский, – алтарь – небо». И небо от земли отделено иконостасом, изображением видимых свидетелей мира невидимого. Иконостас – это сами святые. Каждая икона – окно в горний мир. И если бы мы были духовно чуткими, мы бы видели святых, но, к сожалению, приходится делать символ. И этот символ – иконостас.

В работе Флоренского еще много, что достойно пересказа, но все это предмет специального рассмотрения. И я не буду утомлять читателя. Скажу только, что жить в мире, где храм – просто место исполнения культа, а иконы – архаическое искусство – невыносимо скучно. И безысходно. Не будьте дураками, твердит нам Флоренский, присмотритесь, в этом повседневном мире есть зазоры, трещинки, в которых можно увидеть промельки луча нездешнего света.

Очень люблю Троицу Рублева, люблю вообще разглядывать православные иконы, они особенные, довлеющие над тобой, неземные, иногда пугающие, со странными пропорциями, со странным выбором цветов. И от этой книги я ждала объяснения, за счет чего достигается такой эффект. Об авторе знала только то, что это человек науки, математик и физик, поэтому надеялась на какую-то точную и конкретную информацию. Условно говоря, ожидала что-то типа "здесь использован синий цвет, потому что он символизирует Святого Духа, а здесь пропорции порушены на два с половиной градуса и за счет этого достигается эффект величия и божественности фигуры святого". А книга совсем не об этом. Никаких точных фактов, никаких подробных деталей, все сугубо философски, богословски и как угодно, кроме того, что ожидала я. Уже потом я прочитала, что автор, помимо университета, закончил еще и духовную академию и стал священником, так что ничего удивительного. В общем, я прочитала длинное и многословное, отвлеченное рассуждение о том, что иконы нельзя рассматривать просто как живопись, что они наполнены божественным смыслом, что писать их можно только опираясь на опыт явлений святым отцам или самим художникам, что нужно строго соблюдать канон, а в каноне каждая деталь имеет духовное значение. Вот об этих духовных значениях и была книга. Почему иконы не пишутся масляными красками. Почему иконы пишутся только на твердой поверхности. Почему нельзя просто нарисовать женщину с ребенком и сказать, что это Дева Мария, как делали художники возрождения. Почему на иконы никогда не накладываются тени. Собственно, это практически единственные конкретные вопросы, на которые книга отвечает, все остальное - пространные рассуждения о том, что икона - это не просто изображение, а действительно явление святого, что только наша узость восприятия мешает разглядеть за изображением реального святого, присутствующего здесь и сейчас и смотрящего на тебя, что иконостас отделяет мир горний от мира земного, что всякая настоящая икона являет истину и прочие подобные вещи, которые понять и осознать может только верующий человек. Наверное, для тех, кто хочет усовершенствоваться духовно и глубже погрузиться в религию, чтение будет полезным. Для меня это было абсолютно мимо. Не хочется сильно ругать книгу, потому что я приперлась в чужой монастырь со своим уставом, и написана она не для меня. В очередной раз убедилась, что верующие люди в определенной степени живут своей, особенной жизнью, для меня непостижимой. Кстати, когда-то давно смотрела видео о том, как создаются современные православные иконы. Там множество этапов и нюансов, а мне запомнился один - никогда на икону не накладывают тень, все детали, складки и подробности, наоборот, высветляют. Павел Флоренский описывает процесс изготовления икон, современный ему, так вот, он практически не изменился. Те же этапы и нюансы. А прошло сто лет. Это впечатляет.

Итак, "Иконостас". Нам было необходимо прочитать эту книгу в рамках курса эстетики. Одногруппники плевались, как, впрочем, плюются на любую мысль, завуалированную в сложную формулировку. Признаюсь, и я не любитель размашистых измышлений, но здесь, ухватив нить одной мысли, довольно легко следовать за ней на протяжении многих страниц. Небольшая характеристика: книга шикарна с точки зрения православия, православной эстетики и теории искусства (точнее, иконописи). А теперь краткий обзор, который я оставляю на случай своей забывчивости. Сначала в книге автор рассуждает о дольнем и горнем мире, небе и земле, а также о том, где находится граница между этими двумя обычно не пересекающимися пространствами. Флоренский утверждает, что во сне, и его повествование становится едва не эзотеричным, однако он спасает себя, связывая мистицизм сна с миром неба и нашей особой чувствительностью к потустороннему в предутреннее время. Затем автор обращается к архитектуре храма, который также подвергает разделу на дольний и горный миры. Так, небесному соответствует алтарь, земному - остальной храм. И иконостас в храме - та самая перегородка между небом и землёй, что сон в нашей жизни. И именно икона является тем самым "окном", которое позволяет мирянам взглянуть в горный мир. Далее следует описание канона и его необходимости, а также роли иконописца. Так, канон нужен в первую очередь потому, что икона воспринимается (а для верующих - является) не как изображение, фантазия художника, а как отражение истины, свидетельством события или существования святого. Поэтому иконописец не может творить без наставления святых отцов, так как только тогда гарантируется истинность отражённого лика, его святость и отсутствие в иконе личности собственно иконописца. К слову, объединение в одном лице иконописца и святого отца бывало, и не раз. Канон - единственная истина, и только поэтому он не может подвергаться пересмотру, что было бы сродни переходу к новой истине. Тут же приводятся аргументы в пользу того, что русская иконопись - самое совершенное художественное искусство. Ну да ладно. Дальше автор говорит о красках, материале, на котором пишут икону - уже одно это определяет сущность каноны и будущей отражённой на иконе истине. Например, икона - это отсылка к стене, и многие манипуляции иконописца и его помощников приближают доску к свойствам стены, которая символизирует прочность и вечность. Также автор сравнивает иконопись с католической живописью и протестантской гравюрой. Да, забыл: в иконе тоже присутствует на горнее и дольнее. Горнее - это лик (собственно лицо, а также руки и ноги), дольнее всё остальное. Фон икон, писанный обычно золотыми красками, символизирует нематериальный, божественный свет, в котором отсутствуют полутоны и светотени. Говоря об иконописи, П. Флоренский проводит аналогии с масками египетских мумий, которые воспринимались не как маска человека, а как собственно человек. Так и икона - существуя, она показывает истинный лик святого, а также является доказательством божественного начала. Надеюсь, я всё правильно понял. Если нет, поправьте меня.