Живой труп. Пьесы

Анна Дмитриевна.  Да, но отчего же в наше время любовь могла быть любовью чистой, любовью-дружбой, которая идет через всю жизнь? Такую любовь я понимаю, ценю.

Князь Абрезков.  Теперь новое поколение уж не может довольствоваться идеальными отношениями.

Каренин.  Да, но Лизавета Андреевна так любила его…

Анна Павловна.  Ах, ее любовь подверглась таким испытаниям, что едва ли от нее остается что-нибудь. Тут и пьянство, и обманы, и неверности. Разве можно любить такого мужа?

Каренин.  Для любви все можно.

Он начинал уже попивать, то есть хмелеть от вина, чего прежде с ним не бывало. Пить же, собственно, он никогда не начинал и не кончал.

Точно равномерно я шел под гору, воображая, что иду на гору.

Я задумывался над несправедливостью людей, осуждавших меня за то, что я пегий, я задумывался о непостоянстве материнской и вообще женской любви и зависимости её от физических условий, и главное, я задумывался над свойствами той странной породы животных, с которыми мы так тесно связаны и которых мы называем людьми, - теми свойствами, из которых вытекала особенность моего положения на заводе, которую я чувствовал, но не мог понять.

«Что за вздор,— подумал я,— чего я боюсь, точно дитя. Привидений я не боюсь. Да, привидений... лучше бы бояться привидений, чем того, чего я боюсь. — Чего? — Ничего... Себя... Ну вздор»

Ничего нет в жизни, а есть смерть, а ее не должно быть. Я пробовал думать о том, что занимало меня: о покупке, об жене — ничего не только веселого не было, но все это стало ничто. Все заслонял ужас за свою погибающую жизнь

Кончена смерть, — сказал он себе. — Её нет больше.

На другой день, несмотря на все отговоры жены и шурина, он поехал в Петербург. Он ехал за одним; выпросить место в пять тысяч жалования. Он уже не держался никакого министерства, направления или рода деятельности. Ему нужно только было место, место с пятью тысячами, по администрации, по банкам, по железным дорогам, по учреждениям императрицы Марии, даже таможни, но непременно пять тысяч и непременно выйти из министерства, где не умели ценить его.

Саша. Федя, я восхищаюсь перед тобой. 

Комната у цыган. Хор поет «Канавелу». <...>

Федя (поднимается). Не разговаривайте. Это степь, это десятый век, это не свобода, а воля...  

– Тот, кто разрушил ад, – сказал Вельзевул, – учил людей жить, как птицы небесные, и повелевал давать просящему и хотящему взять рубашку отдавать кафтан, и сказал, что для того, чтобы спастись, надо раздать именье.

Теперь этот способ уже выходит из употребления, но они не бросают его, и хотя и не сжигают уже людей, пытающихся открыть истину, но так клевещут на них, так отравляют им жизнь, что только очень редкие решаются обличать их.

... они просто убивают, сжигают всех тех, кто хочет открыть истину.

Поступай с другим, как хочешь, чтобы поступали с тобой.

Одни говорили, что на них сошли огненные языки, другие говорили, что они видели самого умершего учителя и многое другое. Они выдумывали то, чего никогда не было, и лгали во имя того, кто назвал нас лжецами, не хуже нас, сами не замечая этого. Одни говорили про других: ваши чудеса ненастоящие – наши настоящие, а те говорили про этих: нет, ваши ненастоящие, наши настоящие.