Человеческая тупость бессмертна.

Счастья надо просить так, как одесский беспризорный милостыню:

• Гражданка, дайте пятачок. А не то плюну вам в физиономию - у меня сифилис.

Обычно - любят за любовь. Есенин никого не любил, и все любили Есенина.

Ничто так не старит, как наша российская калоша. Влез в калошу — и будто прибавил в весе и характером стал положителен.

Посетителей своего магазина делил на «покупателей» и «покапателей».

Я нежно люблю анекдот про еврея, который, попав на позиции, спросил первым словом: «А где здесь плен?»

Силы такой не найти, которая б вытрясла из россиян губительную склонность к искусствам — ни тифозная вошь, ни уездные кисельные грязи по щиколотку, ни бессортирье, ни война, ни революция, ни пустое брюхо, ни протертые на локтях рукавишки.

Можно сказать, тонкие натуры.

Мы живых (поэтов) не знаем. Мы только чугунных.

В кармане у нас была вошь на аркане. Для открытия книжной лавки кроме нее требовался еще такой пустяк, как деньги и книги.

Невероятнейшая чепуха, что искусство облагораживает душу.

Житейская мудрость Кожебаткина была проста:
— Дело не уйдет, а хорошая беседа за бутылкой вина может не повториться.

Англичане хорошо говорят: костюму столько времени, на сколько он выглядит.

А через два дня она перенесла на Богословский крохотный тюлевый лифчичек с розовенькими ленточками. Больше вещей не было.

Поэзия — что деревенское одеяло, сшитое из множества пестроцветных лоскутов.

На Бронной, во втором этаже, длинный узкий зал с желтыми стеклами и низким потолком. Человек к человеку - как книга к книге на полке, когда соображаешь: либо втиснешь еще одну, либо не втиснешь.

В тюремной приемной женщина узнала о смерти мужа. Она зарыдала. Тогда к ней подошел часовой и сказал:
— Гражданка, огорчаться ступай за ворота.

Я не знаю, что чаще Есенин претворял: жизнь в стихи или стихи в жизнь.
Маска для него становилась лицом и лицо маской.

В те дни человек оказался крепче лошади.

Лошади падали на улицах, дохли и усеивали своими мертвыми тушами мостовые. Человек находил силу донести себя до конюшни, и если ничего не оставалось больше, как протянуть ноги, он делал это за каменной стеной и под железной крышей.

Ни в одних есенинских стихах не было столько лирического тепла, грусти и боли, как в тех, которые он писал в последние годы, полные черной жутью беспробудности, полного сердечного распада и ожесточенности.

Критика надоумила Есенина создать свою хулиганскую биографию, пронести себя хулиганом в поэзии и в жизни... совершенно трезво и холодно — умом он решил, что это его дорога, его «рубашка».