Сочинения в 2 томах (комплект)

Когда вспоминали павших товарищей, умолкали все, словно тяжёлая дума убивала живое слово. А потом, когда миновало и молчание, — снова смех, пение, снова весёлая радость, будто и не было ничего в эти минувшие дни и ночи.

Каждый понимал, какое сделано большое и нужное дело. Каждый всё ещё жил остатками глубоко драматических переживаний...

Паника усиливается обычно множеством случайных и противоречивых приказов, которые отдаются сплеча и сгоряча: один приказ опровергает другой, запутывает, затуманивает дело.

Ночь полна страшных шорохов и звуков... Каждый силится остаться спокойным, но спокойствия нет. Можно сохранить спокойное лицо, и голос, и движения, но мысль бьётся лихорадочно, чувствительность обострена до крайности.

— Кто кормит, тот любит, — поддержал его Ганька. — А любовь все понимают. Поди-ка пни лошадь ни за что, думаешь, не обидится? Как же... Сразу поймёт... А холку потрепли — замрёт, ждёт, что станут ещё трепать... Всё, братец, понимает.

Так, значит, и он, этот вот темнейший человек, знает, знает и чувствует, что имя Ленина можно называть лишь там, где говорят о труде, что Ленин и труд — одно и то же?..

— Бедный человек не будит?
— Не будет, Шакир.
— Все работать будим?
— Все...
— Ленин сказал?
Я радостно вздрогнул от этого вопроса. Мы про Ленина ещё не говорили с ним ни слова — Шакир назвал его имя первый.

— Всё будит хароший...
— Так где же хорошо-то, — донимал я его, — посмотри, как ты нуждаешься...
— Сичас нет — и плоха... А когда будит — хорошо будит...
— Ты уж не доживёшь, Шакир...
— Девчонка жить будит, дочка жить будит...

— Девчонка зря родился, — говорит мне Шакир. — Девчонка не нада родиться... Малака нет, хлеба нет, голод есть — девчонка не нада родиться...

— Таскать всё надо, — говорит он. — Если хочешь — таскаишь. А таскать не будишь — есть не будишь. Ящик таскаишь...
— Да у тебя и силы-то нет, Шакир, где тебе ящики подымать?
— Хлеба хочишь — сила есть, хлеба не хочишь — сила нет.