Цитаты из книги Вселенная Айн Рэнд

Тот, кто «отнимает деньги», ничего не производит: он перераспределяет, просто перекладывает уже существующие богатства из карманов их владельцев в свои собственные. Своими насмешками Рэнд метила прямо в Уолл-стрит. В этой статье она цитировала своего давнего помощника Алана Гринспена, у которого однажды спросила: «Какой процент в нашем деловом сообществе занимают подлинные творцы, люди полностью независимые, с собственными воззрениями?» и Гринспен отвечал «немного печально: „На Уолл-стрит примерно пять процентов, в промышленности — около пятнадцати“».[106]

Салли почувствовала все это еще до того, как избрали Обаму. «Он действительно хотел глобально изменить Соединенные Штаты». Избрание Обамы вместе с выкупами «токсичных активов» означало для нее, «что впервые за всю мою жизнь моим свободам угрожает опасность, и сейчас я просто обязана выступить и остановить наступление».

Передо мной очередная жертва, чьи свободы ущемили. Я спросил, что же именно угрожало ее свободам. Она ответила, что «начала превращаться в рабу долга. Нам предлагали заплатить за скверную общественно-государственную политику». Они с мужем «потеряли колоссальную сумму из-за обвала ипотечного рынка». Они лишились значительной части капитала, потому что их дом еще не был выкуплен. Они построили еще один дом, решив, что все равно не смогут продать первый и погасить заем. Им повезло: у них нашлись съемщики, но им «и в голову не пришло просить правительство или соседей выкупить нас в сложившейся ситуации».

Таким образом, под «долговым рабством» и «угрозой свободам» она подразумевала собственную задолженность по кредиту. Обычное для 1960-1970-х годов сознание: «Вини систему». Помню, как в старшем классе провалил контрольную по математике, и сидевший передо мной парнишка-хиппи посочувствовал: «Это система виновата». Идея состояла не в том, чтобы принять на себя ответственность, а переложить вину на незримую силу, в данном случае — как ивте времена — правительство, «систему». Айн Рэнд предоставляет рабочую идеологию для подобных оправданий, потому что у нее всякое правительство по сути своей — «пушка», принуждающая сила, которая есть зло.

Вероятно, чтобы не привлекать внимания к собственному иудейскому происхождению, Рэнд ни разу не сказала ни слова по поводу дискриминации евреев в Америке, которая была особенно очевидна, когда ее «преследуемое меньшинство», большой бизнес, нанимало себе работников. Хуже всего дело обстояло на Уолл-стрит, которую Рэнд так обожала. Со времени ее прибытия в Штаты до конца 1960-х годов коммерческие и инвестиционные банки, за исключением мизерного числа еврейских фирм, таких как «Kuhn», «Loeb & Co» и «J. & W. Seligman & Co». были почти полностью «свободными от евреев». В 1933 году журнал «Fortune» сообщил, что в самых крупных коммерческих банках «практически нет работников-евреев». И положение нисколько не менялось: исследование 1948 года, посвященное антисемитским тенденциям в сфере найма, выявило, что евреев систематически увольняют из банков, фондовых бирж и страховых компаний.[125] И даже в 1967 году Американский еврейский комитет подтвердил, что существует «отлаженная схема дискриминации евреев», которую применяют руководители коммерческих банков.[126] В 1966-м году Американский еврейский комитет выяснил, что в сорока пяти из пятидесяти коммерческих банков Нью-Йорка на руководящих должностях нет ни одного еврея. Подобного рода жалобы слышались на протяжении всех 1970-х годов.

И нет свидетельств, что Рэнд, Бранден, Пейкофф или другие ведущие объективисты — а так получилось, что все они евреи, как и Алан Гринспен, который не смог найти работу на Уолл-стрит, окончив в 1948 году колледж, — хотя бы раз высказались по поводу антисемитских настроений в большом бизнесе и финансовом мире, хотя Рэнд заявляла, что расизм тоже является «коллективизмом».

В 2010 году одна проблема, связанная с правом собственности, разрослась до национальных масштабов. Я имею в виду вопрос о том, имеют ли нью-йоркские мусульмане право построить мечеть и культурный центр всего в паре кварталов от «Ground Zero» — того места, где стояли башни Всемирного торгового центра. Противоборствующие стороны были обозначены недвусмысленно: частная собственность против правительства, которое изо всех сил (и безуспешно) пыталось положить конец противостоянию. Мэр Нью-Йорка Майкл Блумберг сказал: «Дело в том, что это здание находится в частной собственности, и владельцы имеют право использовать его как место для молитвы».[114] У Рэнд был радикальный взгляд на частную собственность. «Право на жизнь — источник всех прав, а выражаются они в первую очередь в праве на собственность. Без права на собственность другие права не имеют смысла», — говорила она в «Добродетели эгоизма».[115]

Однако объективисты, которым вроде бы полагается отстаивать частную собственность, выступили против строительства мечети рядом с «Ground Zero» и призывали правительство использовать вовсе не метафорическую, а самую настоящую «пушку» для предотвращения строительства. Леонард Пейкофф в июне 2010 года озвучил официальную позицию объективистов в подкасте, который доступен в Интернете: «Во всех возможных разрешениях должно быть отказано, а если это их не остановит и они построят мечеть, правительство должно разбомбить ее, сровнять с землей». Разумеется, предварительно эвакуировав людей, но «без какой-либо денежной компенсации владельцам собственности».[116]

В ситуации романтической любви, писала Рэнд, никто из членов любовного треугольника не проигрывает, если женщина выбирает одного из мужчин. «Проигравший» все равно не мог бы получить то, что достается «победителю». Эллис называет это утверждение «невероятно лживым», замечая, что интересы людей «часто пересекаются».[61] Эллис, между прочим, вовсе не спиритуалист, выступающий против объективизма: напротив, он скептик и атеист, основоположник рационально-эмотивной поведенческой терапии, которая основывается на строгом рациональном подходе. Однако же Эллис яростно возражал против объективизма, который вроде бы тоже основывается на рациональности.

Во всех своих книгах Эллис возмущается «антиэмпиризмом» Рэнд. На нормальном языке это значит, что она понятия не имеет, о чем говорит. Простому смертному вполне очевидно, что налицо столкновение интересов, когда в 1968 году Айн Рэнд порывает с Бранденом, изменившим ей с молодой женщиной. Но сама Рэнд не замечает непоследовательности собственных поступков. Она все отрицает, во всеуслышание поливая Брандена грязью.

Колвин выразил надежду, что дебаты повлияют на мышление зрителей, усилят или ослабят их веру. «И то и другое — только на пользу. Взять, к примеру, капитализм. Вы приглашаете какого-нибудь думающего человека от демократов, и у вас есть Джон Эллисон, человек невероятно вдумчивый, ясно излагающий свое мнение по поводу капитализма. Предположим, они сойдутся в дебатах. В данный момент у меня есть определенные убеждения, но что случится после дебатов, если представитель демократов выдвинет неожиданные, веские доводы в пользу своей позиции? Я их запомню и, придя домой, постараюсь обдумать».

После этих слов я пересмотрел свое мнение о Колвине как о человеке, не бросающем слов на ветер. Можно изменить мнение людей по каким-нибудь второстепенным для них вопросам: например, о моющем средстве или о каком-то конкретном политике. Но чтобы поменять основополагающие убеждения, простой болтовни, как правило, недостаточно. Однако в следующий момент мой собеседник развил свою мысль: «Если я буду думать о новых для меня идеях достаточно долго и упорно, а затем по какой-то причине отвергну их, то мои собственные убеждения окрепнут, потому что я подверг их сомнению». Возможно, помимо воли самого Колвина эти его слова напомнили мне о том, какую истерику закатила Айн Рэнд, пытаясь выбраться из гостиничного конференц-зала в 1967 году.

Как же получилось, что Рэнд не захотела, чтобы корыстолюбие врачей стало ее надежным защитником? А как насчет миллионов людей по всей Америке, которые зависят от программы Medicare? Допустимо ли для них не полагаться на корыстолюбие, как на надежнейшего защитника? Разрешается ли им, в виде исключения, отступить в этом вопросе от объективистской идеологии, как сделала Рэнд?

Если бы у Рэнд были дети, ходили бы они в государственную школу? Учились бы в государственном университете — Техасском, например? Учила бы Тара Смит ее внуков основам философского учения, которое выступает против того, чтобы государство учреждало учебные заведения вроде Техасского университета?[50][51] Кто-то, возможно, назовет это лицемерием и будет не совсем прав, хотя и достаточно точен. Можно выразиться более вежливо, сказав, что в поведении Рэнд наблюдаются противоречия, которых, по мнению Рэнд, в принципе не бывает. Или, может быть, у объективизма нет никаких практических целей, кроме поддержки экономических интересов людей, которые его финансируют: рациональных, сосредоточенных на собственной выгоде, какие окружали меня в отеле «St. Regis», несмотря на то что объективизм потенциально угрожает уничтожить их всех, включая свою основательницу.

Под конец жизни, когда у ее мужа, Фрэнка О’Коннора, развилась деменция, Рэнд поняла: даже автору бестселлеров не хватит денег, чтобы удовлетворить все нужды человека преклонного возраста. У Рэнд был рак легкого, а Фрэнк страдал от болезни, лечение которой требовало интенсивной терапии и стоило бешеных денег. Эва Прайор, социальная работница, которая обслуживала Рэнд, рассказала в «Ста голосах», что ее знаменитая клиентка подала заявление на участие в Medicare и программе социального страхования. А ведь именно эти две государственные программы должны были в первую очередь погибнуть под пятой объективизма. Рэнд всю жизнь платила налоги, финансируя программу социального страхования, поэтому не видела в своем поступке никакого противоречия. Но Medicare?

Программа, против которой она выступала с самого начала? Программа, которая порабощает медицинскую науку?

Прайор и Рэнд, разумеется, спорили. Соцработница вспоминала: «Сначала мы достигли согласия по поводу корыстолюбия. Она была вынуждена признать, что такое явление, как корыстолюбие, существует. Врачи могут стоить гораздо больше, чем приносит продажа книг, и она может попросту разориться на счетах за лечение, не признавая этого факта[47]». Рэнд «считала, что индивидууму не следует принимать ничью помощь», однако сама принимала ее. Когда на кону оказались экономические интересы самой Рэнд, то несчастные порабощенные врачи превратились в корыстолюбцев с загребущими руками — в «корыстолюбцев» в самом обычном, не рэндианском смысле этого слова, то есть в людей цепких, эгоистичных (опять-таки не в рэндианском смысле), причиняющих вред окружающим.

Дело было сделано. «Вопрос был уже не в принципиальном согласии или несогласии. И для нее, и для Фрэнка это было необходимо».[48] Так реальность разрушила идеологические грезы.

Начисто лишенный всякого государственного контроля, капитализм Рэнд ни разу не осуществился за всю историю человечества. Ничего подобного не бывало ни в Англии времен Диккенса, ни в Америке в эпоху «баронов-разбойников», ни в ковбойских городах на западной границе, где безраздельно правил шестизарядный револьвер (а в Нью-Мексико — еще и Малыш Билли со своей бандой, члены которой называли себя «Законодателями»). Даже в самых отдаленных поселениях Дикого Запада имелись школа на один класс и почтовое отделение. Во времена яростной и ничем не сдерживаемой экспансии на запад целый народ был загнан правительственными пушками (настоящими) в совершенно необъективистские резервации, где людям пришлось жить на государственное пособие. Любой, кто читал Диккенса, знает, что кроме тюрем в викторианской Англии были еще и работные дома, содержание которых оплачивалось из налогов Скруджей. В 1936 году Рэнд и сама признала, что «полностью свободное капиталистическое общество до сих пор не было нигде построено».

Противоречия стали множиться, когда Брук передал микрофон Таре Смит, преподавательнице философии из Техасского университета в Остине: в программе вечера эта дама значилась как «руководитель объективистских исследований, стипендиат фонда Anthem». Иными словами, она была эдаким Аланом Гринспеном от науки — объективисткой, работающей в государственном университете (притом что объективизм не приемлет государственной системы образования), преподающей основы философии и угрожающей уничтожить учебное заведение, под крышей которого она делится благой вестью объективизма со своими учениками. Рэнд писала в «Атланте»: «Противоречий не существует. Всякий раз, когда ты считаешь, что сталкиваешься с противоречием, проверь исходные положения. Ты обнаружишь, что одно из них ошибочно». Какое исходное положение было неверным в моем рассуждении? Разве только одно: объективизм свободен от противоречий.

Заметьте: Брук поставил либертарианцев и консерваторов в один ряд. Трудно сказать, кого из них Рэнд презирала больше. Для нее либертарианцы были ничтожества, к тому же чокнутые, а в консерваторах она видела (как Стокли Кармайкл — в Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения) вялых сторонников существующего порядка, которые довольствуются крохами с хозяйского стола. Одно ее эссе, написанное для антологии «Капитализм», называлось «Консерватизм. Некролог». Брук дополнительно скорректировал партийную линию, написав для сайта Института Айн Рэнд надгробное слово о неоконсерваторах.

Спустя несколько месяцев она оказалась на собрании, на квартире у Рэнд. Там были и Бранден с Нэшем. Муж Рэнд, Фрэнк О’Коннор, тоже присутствовал, но сидел в сторонке. Обсуждались лекции, которые Нэш предлагал прочесть Рэнд, в том числе в конференц-центре «McCormick place» в Чикаго. Шел «нескончаемый разговор» о том, как лучше добраться до Чикаго: самолетом (Рэнд ненавидела самолеты) или поездом. И «если они[36] все-таки полетят, то одним рейсом или разными: ведь что станет с объективизмом, если самолет рухнет, и оба лидера погибнут?»

Айрис вмешалась в разговор, поскольку прочла недавно статью о том, что ездить по городу в автомобиле намного опаснее, чем летать самолетом. Не стоило этого делать. Рэнд не любила самолеты — и точка. Выступление Айрис было совершенно неуместным. «Эд Нэш и Натаниэль хором крикнули: „Айрис!“, — что означало „заткнись“, а Рэнд продолжала рассуждать, будто я не сказала ни слова. Моя мать в подобных ситуациях обычно говорила: „Послушай, Айрис, просто сообщи нам факт. Мы не сможем притвориться, будто не слышали“». Но для Рэнд во главе угла стоял вовсе не факт, даже когда обсуждались более важные вопросы, чем поездка в Чикаго. Однако этот случай врезался в память Айрис как пример того, насколько поведение Рэнд отличалось от принятого в ее семье, среди объективистов дообъективистской эпохи, для которых объективный факт был превыше всего, — даже если, сославшись на него, юная дочь отказывалась звонить обеспокоенной матери в половине одиннадцатого. «Рэнд хотелось уйти от реальности, разрушить ее», — пояснила Айрис.

Пока Айрис с Нэшем были женаты, они часто приезжали в Нью-Йорк. Во время первой своей поездки на восток они навестили одну знакомую Нэша — писательницу, которая прежде входила в кружок особо приближенных к Айн Рэнд. Случилось это накануне праздничной вечеринки, где Айрис должны были познакомить с Рэнд. Писательница сказала: «Я знаю, что завтра вечером вы встречаетесь с Рэнд. Поэтому я должна кое-что показать вам». Она пригласила гостью к себе в спальню и показала ей письмо из Института Натаниэля Брандена. Айрис не могла вспомнить, кем именно было подписано письмо, и лишь смутно помнила, о чем в нем говорилось. «Она что-то сделала неправильно. Я прочитала письмо дважды, но так и не поняла, что именно, — рассказывала Айрис. — Эта женщина сделала что-то такое, за что ее осудили, — не важно, что именно. Ей разрешалось и дальше посещать лекции, но запрещалось разговаривать с людьми из ближнего круга». Так Айрис впервые столкнулась с объективистским обычаем, существовавшим при жизни Рэнд и даже более популярным в наши дни, — с объективистской анафемой.

Айрис вспоминала, что была потрясена до глубины души. Ее новую знакомую просто списали со счетов. «Теоретически, — лаконично пояснила Айрис, — я не должна была находиться в ее доме и разговаривать с нею, потому что она была отлучена от объективизма». Хозяйка показала Айрис это письмо лишь для того, чтобы гостья решила, готова ли она и дальше пользоваться ее гостеприимством: ведь «официальный объективист, зная о таком письме и понимая, что хозяйка исключена из круга приближенных, не захотел бы иметь с ней никаких дел».

В то время совершилось множество изгнаний, много «судов». Айрис сказала: «Не знаю точно, как часто они происходили: раз в месяц, в неделю, три раза в неделю? Многих исключали, и исключенных все боялись».

Однако, прочитав то письмо, Айрис «только плечами пожала». Обычай «отлучения» показался ей странным, но никак не повлиял на ее мнение о Рэнд.

Тем из нас, кто отвергает рэндианские представления о радикальном капитализме, необходимо читать Рэнд и видеть изъяны в ее исходных посылках и нелогичность ее концепции — точно так во времена «холодной войны» люди изучали коммунизм, чтобы дать ему достойный отпор. Прочитав и осмыслив ее книги и эссе, человек научится узнавать идеи правого экстремизма и отвечать им, замечать в жизни общества проявления рэндианской идеологии.

Нам необходимо понимать, на чем базируется ее мораль; понимать, не только то, откуда она проистекает, но и где она никак не может пустить корни: это три главных монотеических религии, Декларация независимости, Конституция и другие работы и деяния отцов-основателей. Слова «капитализм», «рынки» и «свободное предпринимательство» ни разу не упоминаются в главных документах, связанных с основанием Америки. Природными врагами Айн Рэнд являются не только Ленин и Рузвельт, но еще и Джефферсон, и Руссо, и Пейн. Отцы-основатели не защищали олигархию и эгоизм. Они жертвовали собой. Они были альтруистами и гордились этим.