Тяжёлая книга. По весу, разумеется. У пожилой продавщицы книжного магазина чуть не вывернулось запястье, когда она стала пробивать покупку. А всё потому, что щедрые издатели решили сделать мелованными абсолютно все страницы книги, да ещё и по высоте её растянуть. Кирпич получился на загляденье и библиотеку укрепил основательно – что продавцу боль, читателю радость.
Очевидно, никто и не собирался доставать с верхней полки залежавшийся труд петербургского искусствоведа Александра Якимовича, выпущенный жалким тиражом в тысячу экземпляров. Кто увидит его в море однотипных тощих альбомчиков, посвящённых живописцам-гениям и живописцам-любимцам, вроде Дали или Ван Гога, с бездушными аннотациями к полотнам? Что сказать: по популярности Диего Веласкес уступает не только вездесущим импрессионистам, но и своим современникам Рембрандту, Вермееру, Рубенсу… А специальные труды на русском языке о нём (поверим здесь Якимовичу) можно пересчитать по пальцам одной руки – Кеменов, Знамеровская, Каптерева. Да ещё книга “Художник и дворец” самого Якимовича. Так что “Портреты…” – это редкая возможность узнать великого испанца получше.
И впрямь, Веласкес прожил на удивление тихую жизнь, его в полной мере можно назвать “человеком без биографии”. Он не был эмигрантом с далёкого Востока, его не похищали пираты, и он не уходил в монастырь на склоне лет, как его современники-гении Золотого века. Напротив, в 24 года Веласкес сделался придворным живописцем Филиппа IV и провёл в Мадриде всю дальнейшую жизнь, не считая двух отлучек для обучения в Италию. О преданности художника идеалам монархии говорит известный факт: крест ордена Сант-Яго он пририсовал себе на уже готовой картине “Менины” спустя три года после её написания – говорящий жест. Долгое время Веласкес и воспринимался историками искусства как искренний обожатель своего короля и художник величия (Якимович приводит в пример труды Луи Жилле). Другой крайности придерживался Хосе Ортега-и-Гассет, провозгласивший великого предка служителем “чистого искусства”, возвышавшимся над толпой обывателей. Как всегда, истина находится посередине: главный герой книги оказывается конформистом по жизни, но удивительно смелым в художественных решениях живописцем. Этот дуализм рассматривается Александром Якимовичем в рамках его концепции – антропологии недоверия.
Эта теория, корни возникновения которой автор относит к сочинениям Э. Гомбриха о Ренессансе, сообщает о важном движении в западноевропейском искусстве Нового времени. В основе его – сомнение, пересмотр всех истин об окружающем мире, возвышенная критика человека, изображение уродств и несовершенств общества. В центре внимания гениев эпохи от Эразма Роттердамского до Диего Веласкеса “такие моменты личности, общества и взаимоотношений личностей в обществе, которые не могут быть предметом гордости, но при этом демонстрируются с великолепным мастерством и доверием к собственному мастерству”. Большие имена и приметы времени в рассказе о Веласкесе не случайны, Якимович “извлекает” художника из дворцового плена и помещает его в центр интеллектуальной жизни Испании и всей Европы. Как придворный, Веласкес был в курсе всех мадридских тайн и хитросплетений политики Габсбургского дома; как участник литературной и театральной жизни двора, он воспринял и переработал в своих картинах идеи и темы Лопе де Веги, Педро Кальдерона, Сервантеса; как хранитель королевской коллекции картин, он непрестанно учился у современников (Рубенс) и гениев прошлого (Тициан).
Главное место в книге как раз и занимают изыскания автора по части родства искусства Веласкеса с главными философскими, политическими, идейными течениями века. Якимович прослеживает скрытые мотивы картин мастера, приглядываясь к деталям и манере письма в разные периоды его творчества (и утверждает, кстати, что до него никому и в голову не приходило выделять в творчестве Веласкеса отдельные периоды). Вот один пример авторского анализа – глава об известной “Сдаче Бреды”, единственной картине испанца на военную тему.
Веками искусствоведы утверждали, что перед нами панегирик мощи испанского оружия. За шедевром даже закрепилось второе название “Копья” – именно их держат строгие и правильные испанцы в правой части полотна. Однако ряд деталей, характер поз персонажей, фон происходящего заставляют усомниться в однозначной трактовке. Хотя бы те же копья – устаревшее оружие, совершенно бесполезное при осаде крепости (испанское выражение “носить копьё во Фландрии” означает “заниматься бессмысленным делом”). А сама крепость? – ведь она перешла к Габсбургам по соглашению, а все голландцы были отпущены с поднятыми знамёнами. Это не победа, а договор, который символизируют две фигуры в центре – испанский командующий Амбросио Спинола и голландский военачальник Юстин Нассау. Первый – в дорогих бронзовых доспехах, с железным воротником, стесняющим движения, – совсем не готов к войне в грязи и болоте, в отличие от его визави, держащегося непринуждённо в своём просторном костюме и прочно стоящего на ногах, обутых в кожаные сапоги. Таковы и все голландцы – практичные, кряжистые, они на своей земле и никуда уходить не собираются. Вдали поле боя, озарённое светом, символизирует пространство установления мира; и впрямь, лучше пожать друг другу руки и разойтись, ведь выгода гуманизма и великодушия очевидна, о чём писал современник Веласкеса Гуго Гроций. Через семь лет ту же мысль мы встретим у Рембрандта в “Ночном дозоре”.
После 1640 года, когда испанские победы сменились катастрофами, а правящий монарх потерял сына, жену и преданного министра Оливареса, картины Веласкеса приобретают отчётливо пессимистический, а позже мистический характер. Изображения “труанес” – карликов, уродов, безумцев – фиксируют обратную сторону придворной жизни, как в кривом зеркале искажая главные темы Золотого века – эволюцию власти и фатум чести. В “Менинах” (1656) все главные герои картин Веласкеса (король, его семья, придворные, уродцы, собака, наконец) изображены рядом с самим художником и его очередным, скрытым от зрителя шедевром. Что же рисует Веласкес? У автора своя оригинальная версия…
Не будем обманывать: “Портреты Диего Веласкеса” – книга не для каждого. Не то чтобы Якимович пишет для каких-то рафинированных потребителей телеканала “Культура” или повязанных шарфами зануд, вовсе нет – слог у него простой, порой даже риторический, то и дело встречаются вопросы и просторечия (хотя без разных “внутригрупповых аппелятивов” он не обошёлся). Это жанр беседы с интересным человеком, и чтобы она получилась, необходимо одно условие: вы должны любить Веласкеса, Золотой век или Испанию, на худой конец. Хорошая новость в том, что не любить их почти невозможно.
55 понравилось
