Храброе сердце Ирены Сендлер

"...даже одному - единственному человеку, под силу изменить ход истории...и человеком этим может быть любой из вас".

– Эти слова, эти документы, – задумчиво сказала Ирена, – напоминают мне свет погибших звезд. Мы его еще видим, а сами звезды давным-давно погасли.

– Ты очень храбрый мальчик.
– А ты видела маму с папой? А мы скоро поедем обратно домой?
Из окна квартиры была видна туча дыма над горящим гетто, а запах гари чувствовался даже в комнатах.
– Я не знаю, – сказала Ирена. – Это как ждать, пока из яиц вылупятся цыплята. Надо просто верить, что это когда-нибудь случится.
– Но из этих яиц никто никогда не вылупится… даже если вернется мама-курица и будет их высиживать. Они вареные.

Зофья и на цементном поле непременно найдет хоть один цветок.

Молчаливый свидетель убийства становится сообщником убийцы, тот, кто не осуждает преступника, – его пособником. (с) Зофья Коссак

Немцы терпеть не могут, когда люди отказываются их бояться.

Беспроводные радиоприемники все еще ловили берлинские и советские радиостанции, где вовсю трубили о германо-советском «освобождении» Польши. Время от времени можно было настроиться на волны ВВС или парижского радио. И на каждой радиостанции война выглядела по-своему.

...уже подобрала идеальную мелодию – «Арию» Юджина Боззы, минорное саксофонное соло – воплощенное человеческое достоинство и благородство. Ведь в конце концов и Меган, и ей самой, и, наверно, всем людям, столкнувшимся с мучениями и горем, необходимо чувствовать, что в их страданиях есть достоинство и благородство.

... «когда Бог входит в жизнь человека, во мраке появляется луч света, и после этого ничто уже не будет таким, каким было прежде».

... самые великие чудеса всегда случаются в самый неожиданный момент.

- Надеяться надо на лучшее, но готовиться к худшему.

Так мне велело сердце.

Она не позволяла себе слез - просто научилась запирать свои чувства в самом дальнем и темном уголке своей души.

Лиз чувствовала себя раздавленной. Что была их простенькая пьеса на фоне трагической истории Польши, что были ее переживания по сравнению с тем, что помнят те, кто выжил в этом аду, кем были они, американские тинейджеры нового тысячелетия, по сравнению с поляками, увязшими в тысячелетии предшествующем?

Когда у нее выдавался плохой день, а случалось это очень даже часто, она запиралась в своей комнате, опускала жалюзи, вставала перед большим зеркалом, надевала солнечные очки, включала настольную лампу и направляла прямо себе в лицо. Она ставила ее поближе, чтобы чувствовать лицом тепло, представляя, что стоит в горячих лучах софитов на сцене прокуренного джаз-клуба в Канзас-Сити, и давала жару на своем саксе.

В оккупированной немцами Боснии евреев спасала мусульманская семья Хардага. А в девяностые уже годы, когда взорвалась война на их земле, Израиль вырвал семью Хардага из-под бомб Сараева, и премьер-министр Ицхак Рабин сказал им: «Здесь ваш дом». Дочь спасителей Хардага Аида говорит: «Когда наш мир рухнул, только Израиль открыл перед нами двери и дал нам возможность жить по-человечески».

Нашлось, однако, утешение: да, страшная была пора, но ведь и не без проблесков, не так все безнадежно: кто-то выжил, спасся – кто-то, значит, спасал. В их сторону надо глядеть, а не в могильную беспросветность.