Podróże z Herodotem

Я понял, что у каждого мира есть своя тайна и что постичь ее можно только на пути освоения языка. Иначе этот мир останется для нас непреодолимым и непонятным, хоть бы мы прожили там долгие годы. Более того, я заметил связь между названием предмета и его присутствием в моей жизни, потому что каждый раз, возвращаясь в гостиницу, я отмечал, что видел в городе только то, название чего я знал; например, я помню акацию, но не помню росшее рядом дерево, название которого было мне неизвестно. Короче, я понимал: чем больше слов я узнаю, тем более богатый, полный и пестрый мир откроется передо мной.

Геродот втянут в некую неразрешимую дилемму. С одной стороны, он посвящает жизнь попыткам сохранить историческую правду, чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение. С другой, главный источник в его исследованиях — не реальная история, а история, рассказанная другими, то есть такая, какой она им виделась, то есть выборочно закрепленная в памяти и позже по-своему представленная. Словом, это история не объективная, а такая, какой его собеседники хотели бы, чтобы она была. И из этого противоречия нет выхода. Мы можем попытаться уменьшить его, смягчить, но никогда не достигнем совершенства. Неустраним субъективный фактор, его деформирующее присутствие. Наш грек понимает это и потому все время оговаривается: «как мне сказали», «как считается», «по-разному это представляют» и т. д. Так что в идеальном смысле мы всегда имеем дело не с реальной историей, а с рассказанной, представленной, с той, каковой — как кому-то кажется — она была, с той, в которую кто-то верит.
Эта истина — возможно, самое большое открытие Геродота.

...Геродот ставит перед собой самую дерзновенную цель: увековечить историю мира. Никто до него не пытался сделать это. Он первый, кому в голову пришла такая мысль. Постоянно собирая материалы для своего труда и расспрашивая свидетелей, сказителей и жрецов, он сталкивается с тем, что у каждого в памяти осталось нечто свое, что одно и то же каждый помнит по-своему. Кроме того, за много столетий до нас он открывает важную, но предательскую черту памяти: люди помнят то, что хотят помнить, а не то, что происходило в действительности. Каждый окрашивает реальность по-своему, каждый готовит из нее собственную смесь, в своем стиле. А следовательно, добраться до прошлого как такового, каким оно было на самом деле, невозможно, нам доступны лишь разные его варианты, более или менее правдоподобные, более или менее отвечающие нам сегодняшним. Прошлого нет. Есть лишь его бесконечные версии.

Геродот отмечает, что с греческой стороны беспримерной непоколебимостью отличался один человек. Им был афинянин Софан: он носил на панцирном поясе прикрепленный медной цепью железный якорь. Якорь этот он всегда выбрасывал, подходя к неприятелю, чтобы нападающие враги не смогли его сдвинуть с места в строю. Если же враги бежали, то он брал якорь и так преследовал их.
Какая высокая метафора! Как же нужен нам не спасательный круг, дающий возможность безвольно болтаться на поверхности, а тяжелый якорь, с помощью которого человек смог бы приковать себя к своей работе.

Мои путешествия с Негуси — а мы проехали с ним в трудных и рискованных условиях тысячи километров — подтвердили мне еще раз, какое богатство языков сокрыто в другом человеке. Надо только постараться заметить это и прочесть, расшифровать. Настроенные на то, что другие сообщают нам что-то словами — сказанными или написанными, — мы не задумываемся над тем, что это лишь один из многих способов передачи информации. Ибо говорит все: выражение лица и глаз, жесты рук и движения тела, волны, которые оно посылает, одежда и манера ее ношения, а также десятки других датчиков, передатчиков, усилителей и глушителей, которые составляют человека и его, как говорят англичане, химию.

Индиец — существо расслабленное, китаец — собранное и чуткое. Толпа индийцев — бесформенна, тягуча и нетороплива, толпа китайцев сформирована в шеренги, она дисциплинирована, она марширует. Чувствуется, что над толпой китайцев стоит руководитель, высший авторитет, тогда как над толпой индийцев витает сонм бесчисленных и ничего не требующих божеств. Если толпа индийцев наткнется на что-нибудь интересное, она остановится, приглядится и начнет обсуждать увиденное. Толпа китайцев в той же ситуации проследует дальше, сплоченная, дисциплинированная, со взором, обращенным к намеченной цели. Индийцы больше привержены обрядам, более благоговейны, более религиозны. Мир духа и его символы — всегда поблизости, он присутствует, он ощутим. По дорогам шествуют святые, толпы паломников тянутся к храмам — обители богов, собираются у подножий священных гор, купаются в священных реках, сжигают умерших на священных кострах. Китайцы представляются менее открытыми, значительно более сдержанными и замкнутыми. У них нет времени на праздники, потому что они должны выполнять указания Мао или другого авторитета; вместо того чтобы воздавать почести богам, они думают о соблюдении этикета, и вместо паломников по дорогам шествуют производственные бригады.
И лица их тоже разные.
Лицо индийца может удивить нас какой-нибудь неожиданностью: красной точкой на лбу, цветным узором на щеках или улыбкой, обнажающей ряд темно-коричневых зубов. Лицо китайца не преподнесет нам таких сюрпризов. Оно гладко, и черты его неподвижны. Складывается впечатление, что никто не в силах возмутить поверхность этого лица, оно говорит лишь о том, что за ним скрывается нечто такое, о чем мы не знаем и никогда не узнаем.

Я хотел спросить товарища Ли, как он, будучи китайцем, понимает эти фрагменты, но ввиду продолжавшейся кампании по изучению высказываний Мао побоялся, что фрагменты Чжуанцзы прозвучат слишком провокационно, поэтому я выбрал абсолютно невинный мотив, о бабочке: «Как-то раз Чжуан Чжоу приснилось, что он бабочка, беззаботная бабочка, свободно летавшая и не знавшая, что она — Чжуан Чжоу. И теперь неизвестно: бабочка была сном Чжуан Чжоу или Чжуан Чжоу был сном бабочки. А ведь Чжуан Чжоу и бабочка сильно отличаются друг от друга. Это называется изменением сущности».
Я попросил товарища Ли объяснить смысл этого рассказа. Он выслушал, улыбнулся и тщательно записал. Сказан, что даст ответ, но сначала должен посоветоваться.
Так никогда он и не дал мне ответа.

С каждой новой книгой я совершал как бы новое путешествие в Индию, воскрешая в памяти те места, где побывал, каждый раз открывая все новые и новые глубины и стороны, новый смысл вещей, которые прежде казались мне давно известными. Теперь путешествия получались гораздо более многомерными, чем то, первое. И еще я обнаружил, что эти путешествия можно продолжать, повторять, умножать с помощью чтения книг, изучения карт, разглядывания картин и фотографий. Более того, они обладают определенным преимуществом перед поездкой в прямом смысле слова, а именно: в таком — иконографическом — путешествии всегда можно задержаться в любом пункте, спокойно все рассмотреть, вернуться к предыдущей картине и т. д., на что в реальной поездке часто нет ни времени, ни возможности.