Цитаты из книги Concrete

Раньше я действительно неплохо ладил с простыми людьми, которых давно уже называю исключительно так называемыми простыми людьми. Я встречался с ними почти ежедневно. Теперь я к ним не хожу. Теперь я избегаю их везде где только можно, скрываюсь от них.

Ни одно учение больше не приживается. Всему, что произносится и проповедуется, суждено стать смехотворным. Ничто не стоит даже моего презрения. Ничего больше не нужно. Ничего.

Соседи годами смотрели на меня как на сумасшедшего, и эта роль, ведь именно такова моя роль во всём этом с трудом выносимом театре, пришлась мне по душе.

Уехать — значит покинуть страну, которая годами притесняла меня самым гнусным образом, и при каждом удобном случае, не важно где и когда, лишь подло и злобно гладила мне на голову.

Здесь ложь — единственная валюта во всех сделках.

Если мы не выкладываемся на сто процентов, мы терпим неудачу еще до того, как взялись за дело.

Как же ужасно все время быть в центре внимания и не пропадать из виду... Могу только посочувствовать, но это, конечно, страшнее, чем я могу представить. У меня всегда был дар оставаться более или менее незаметным. Оставаться наедине с собой даже в самой большой компании, и благодаря этому я всегда имел преимущество, следуя своим намерениям, фантазиям и мыслям как мне вздумается.

Единственные мои друзья — это мертвые, оставившие мне в наследство свои книги.

Одиночество — чаще всего ни что иное, как черное, гибельное, отвратительное, смрадное болото.

Все эти тупые люди, рассевшиеся в отвратительных мягких креслах, хохотали в голос, эти сплошь миллионеры и тупицы, к тому же, затхлых графов и дряхлых баронов, которые из года в год носят провонявшие за десятилетия баварские шорты и наполняют свои убогие дни болтовней об обществе, болезнях и деньгах. Я захотел немедленно покинуть это общество...

Окружающие существуют только за тем, чтобы выследить дух и уничтожить его. Они чувствуют, когда разум созрел для мыслительного усилия, и появляются, чтобы пресечь это мыслительное усилие в зародыше.

Нам необходимо остаться в одиночестве, быть всеми покинутыми, если мы собираемся погрузиться в интеллектуальный труд.

мне сейчас сорок восемь лет, и с меня хватит. В конце концов, мы не имеем права оправдывать ни себя, ни кого бы то ни было. Мы не справились.

Мы увлекаемся одной темой годы, десятилетия, привязываемся к ней и позволяем этой теме нас раздавить

Даже если у нас есть фразы в голове, подумал я, у нас всё еще нет уверенности в том, что их можно записать. Фразы приводят нас в ужас‚ сначала нас приводит в ужас мысль, потом — предложение, потом — то, что в голове у нас не окажется этого предложения, как только мы захотим его записать. Очень часто мы записываем предложение слишком рано, другое же — слишком поздно; мы должны записать предложение в нужный момент, иначе оно ускользнет от нас.

Какими бы старыми мы ни были, мы всё еще ожидаем поворотного момента, сказал я себе, всегда именно решающего поворотного момента, поскольку наш ум довольно далек от ясного рассудка. Все эти решающие поворотные моменты случались десятки лет назад, только тогда мы не воспринимали их как такие решающие поворотные моменты

Мы говорим — заметки, чтобы избежать смущения, хотя втайне верим, что эти фразы, стыдливо называемые заметками, — нечто большее. Но мы всегда верим в то, что всё, что нас касается, — нечто большее. Так, мы ежедневно перепрыгиваем через пропасть, даже не зная, насколько она глубока. Глубина не имеет значения, человек смертен в любом случае, и это нам известно

Вопрос, на самом деле, только в том, как нам наименее болезненно пережить зиму. И еще более лютую весну. А лето мы всегда ненавидели. Потом нас снова убивает осень

Должны бы существовать только счастливые люди, для этого есть все условия, но существуют только несчастные. Мы осознаем это слишком поздно. Пока мы молоды и у нас ничего не болит, мы не просто верим в вечную жизнь, у нас она есть. Потом перелом, слом, скорбь по слому — и конец. Всегда одно и то же