Новобрачная

Средиземноморский экспресс торжественно и медленно начал свое плавное скольжение по двойной нитке стальных рельс. Это как в начале вальса, когда после первых звуков медных духовых инструментов вступают струнные с едва намеченным ритмом, подчеркнутым литаврами. И вот мелодия ширится, ритм ударных все ускоряется. Медленный в начале вальс взмывает ввысь, как клич победы… Поезд начал свой длинный бег, в конце которого, через пятнадцать часов, его ждут залитые солнцем парки Ривьеры. Сидя у оправленного в медную раму окна, Мелани смотрела, как убегает назад перрон, рельсы и стрелки, как если бы это было ее первое путешествие в поезде. Поезд, оставив позади огни вокзала, шел теперь мимо бедных кварталов. За окнами домов кое-где уже загорались керосиновые лампы. С наступлением вечера туман все более сгущался, смешиваясь с дымом мощного локомотива, окутывая унылые плохо освещенные улицы, где каждый дом насквозь пропитан запахом нищеты, не придуманной, а самой что ни на есть настоящей, о которой мадемуазель Депре-Мартель была только наслышана. Раньше нищета для нее имела форму монетки, которую каждый раз при выходе из церкви Святой Клотильды ей вручала мать для милостыни всегда одному и тому же нищему. Но то, что она увидела нынче вечером, смущает ее, ибо она впервые почувствовала, что принадлежит к привилегированной части человечества. Чтобы прогнать это печальное зрелище, она закрывает глаза, и усталость этого бесконечного дня берет свое…

До поздней ночи танцевали на сверкающем паркете, где можно было встретить одновременно все три самых закрытых мира французского общества: аристократию, финансы и высокопоставленный чиновный мир. Все женщины были красивы, мужчины элегантны. Вращаясь с Франсисом в нежном ритме английского вальса, Мелани смотрела, как сияет ее маленькая рука на плече у ее кавалера, и думала, что она никогда не забудет этот вечер, даже если ей было суждено жить сто лет. Все это было невероятно, ведь прошло только два месяца с тех пор, как она упала со скользкого дерева почти на голову этого такого красивого мужчины, который смотрел на нее и улыбался.

Она будет видеть Франсиса каждый день, согласно традиции, и сможет – это для нее будет большой радостью в его присутствии и, конечно, в присутствии матери, а может быть, своего дедушки – и это было бы очень здорово! – или в присутствии дяди Юбера обучаться тому, как надо себя вести в высшем обществе, куда она войдет благодаря своему замужеству, в круг той древней аристократии, к которой даже ее мать не всегда имела доступ. Хотя Мелани была родной дочерью Франсуа Депре-Мартеля, она, в отличие от него, не питала пристрастие к титулам, но титул маркизы имел особый аромат: восхитительный и утонченный аромат XVIII века, аромат, исходящий от платьев с картин Ватто и от декоративной вышивки на шелковых панно королевы-пастушки, а также от запаха пудры госпожи маршальши. И так как эта изысканность была связана с именем, которое носил ее жених, это, наверное, будет просто чудесно!

Гнев деда был вызван «несчастным случаем», который стал причиной смерти писателя Эмиля Золя. Писатель умер в ночь с 29-го на 30-е сентября от отравления угарным газом: утечка произошла из камина. Погребение, собравшее огромную толпу людей, состоялось в прошлое воскресенье. – Несчастный случай? – кричал дед. – Я уверен, что его убили. Благодаря ему капитан Дрейфус был возвращен с острова Дьявола, и кое-кто решил ему отомстить! – Президент Лубе говорил с вами об этом? – спросил Дербле. – Мы коснулись этой темы. Президент близок к моему мнению. Нет, он хотел со мной поговорить о наших интересах в России. – Говорят, что поездка туда была удачной? – Он в восторге. Подумайте, ему выпала исключительная честь присутствовать на параде войск, видеть царицу в карете и царя, который ехал верхом рядом с каретой. Однако у Лубе хорошая голова, и он понимает, что на самом деле Франции, а не ему, оказываются эти почести. Но он не скрывает, что ему надо было убедиться в том, что наши русские дела в хорошем состоянии, ибо наша прекрасная страна ему не доставляет радости. – Министерство Комба? – Конечно. С тех пор, как в июне прошлого года радикалы в его лице пришли к власти, он не перестает наносить сильные удары по конгрегационистским школам. – Радикалы думают, что школа должна быть исключительно светской и республиканской, поскольку в других сохраняется роялистское начало. – Это было бы неумно и недемократично. Я лично не убежденный католик, но моя дорогая жена была ревностной католичкой, и президент в том же положении, с той лишь разницей, что мадам Лубе жива еще… и очень набожна. Одно ясно: «папаша Комб», как его называют в предместьях, сможет зайти слишком далеко. Говорят, что он собирается закрыть все монастыри, выгнать монахов и монашек.

И действительно, высокая скала Тинтагеля, у подножья которой океан стонал, как привязанный дракон, вызвала крики восторга у Мелани. Старинная разрушенная крепость графов Корнуолла, вероятно, построенная еще во времена норманнов возле античного монастыря, величественная, великолепная громада, пропитанная историей и овеянная легендами, казалась вышедшей из романа о Рыцарях Круглого Стола. Здесь красавица Игрен родила короля Артура, король Марк застал однажды вечером свою жену Изольду в объятиях Тристана, а под скалами открывался вид на пещеру волшебника Мерлина. – Посмотри! – сказал дед, указывая трубкой на какую-то черную птицу. – Вот ворона с красными лапками и красным клювом. Люди считают, что эти птицы воплощают душу короля Артура, который все еще не обрел покоя. Недалеко отсюда есть то, что называется мостом Смерти, так как он был убит именно там. Здесь также находится озеро, в которое сир Бедивер сбросил шпагу Экскалибур… – Я считала, что все это происходило в Бретани, – вставила Мелани. – Разве у нас нет бывшего леса Бросельянды? По крайней мере, так утверждает дядюшка Глоаген. – Это из-за того, что Корнуолл и Бретань брат и сестра. Говорят даже, что очень давно они были соединены, их разъединило море. Впрочем, старики этого края рассказывают, что дважды в году ночью скала Тинтагель исчезает под волнами, и, когда она вновь появляется, скалистая полоса, которая ее соединяет с землей, немного суживается. Вскоре, очевидно, это будет остров…

Он держался очень прямо и напускал на себя обиженное выражение всякий раз, когда ему приходилось контактировать с Фройлейн, которой он не мог простить французского поражения в 1870 году и особенно церемонию провозглашения германской империи в галерее Зеркал Версальского дворца. Для этого воина, сражавшегося в Седане, каждый, кто был рожден по ту сторону Рейна, был лишь приспешником Бисмарка, даже несмотря на то, что уже прошло четыре года, как Железный канцлер вознесся к богу Вотану и попал в его воинственную Валгаллу.

Королева, у которой никто и не помышлял оспаривать ее титул, хотя летом 1902 года на Изумрудном побережье собрались все те, кто в Европе – и особенно в Соединенном Королевстве! – считался очень богатым и носил громкие титулы. У миссис Юг-Алле не было ни самого громкого титула, ни красоты, ни молодости, зато она представляла собой что-то вроде живого чуда, личность, парящую вне времени, чрезмерное богатство и необыкновенные связи которой заставляли всех ею восхищаться. Она родилась в Луизиане и была некогда чрезвычайно красива, следы этой красоты четко просматривались и в ее преклонные лета (ей было девяносто лет). Те, кто ей был представлен, никогда не подумали бы, что она так стара, – настолько она заботилась о своей внешности. На ее свежем и розовом, умело накрашенном лице было самое любезное выражение. Будучи владелицей колоссального состояния в Америке, она получала большое удовольствие, оказывая благодеяния своим друзьям, вокруг нее можно было увидеть аристократов, принадлежащих к королевским домам, и больших вельмож, и экзотические личности из американских миллиардеров и восхитительных английских леди, которые сошли, казалось, с полотен Лоуренса, Гейнсборо или Данте Габриэля Россетти; чтобы быть принятым в доме Юг-Алле, надо было принадлежать к очень высокому дворянскому роду, быть блестящим человеком, обладать весьма незаурядным умом или необыкновенной красотой. Действительно, деньги играли самую незначительную роль в жизни этой дамы из другого века, которая в разгар дикарского сезона каждый вечер давала обед на тридцать персон и каждую неделю устраивала бал для трехсот приглашенных в своей великолепной вилле Мулине.

Париж, 5 августа 1914 года… Раздается свисток, и большой черный паровоз трогается, увлекая за собой шумные вагоны, переполненные людьми, кричащими, горланящими песни и держащими в руках букеты цветов… По призыву Раймона Пуанкаре, президента Республики, и Рене Вивиани, премьер-министра, миллионы людей вот ухе в течение трех дней оставляют свои поля – и это в разгар урожая! – заводы, мастерские, лавки, конторы, и грузятся в сотни поездов, которые уносят их в сторону границы. Они даже не замечают, что часто это товарные поезда мало приспособленные для перевозки людей, в которых на полу просто насыпана солома: это их вагоны, они завладели ими, написав снаружи большими белыми буквами «На Берлин!», бросая вызов и выражая всю свою надежду в надписях: «Победа будет за нами!» Ни секунды не думая о том, что с другой стороны Рейна уже им навстречу движутся поезда, на которых с такой же уверенностью начертано «На Париж!» или «С нами Бог!»