Цитаты из книги Химия

Гражданскому обществу в целом и прессе как одному из важнейших его институтов нужно учиться последовательности в подобных вопросах. Недостаточно просто разоблачить ложь чиновника или политика, следует доводить процесс до логического конца: начальник, защищающий чистоту мундира убийцы, должен лишиться своего собственного мундира. Люди, которых ловят на обмане во имя политической целесообразности, должны оказываться в условиях информационной изоляции. Терпимость к малой лжи неизбежно порождает большую ложь и дискредитирует любую, самую верную идею.

В научной фантастике есть один популярный герметичный сюжет, к которому в свое время обращались такие классики жанра, как Саймак или Хайнлайн. Затерянный в космосе звездолет отправлен в длительное путешествие. Сменяются поколения, и первоначальная цель полета давно забыта. Простые и логичные инструкции, призванные поддерживать работоспособность корабля во время полета, со временем приобретают сакральный статус, становятся Священным Писанием. Они давно не соответствуют окружающей обстановке и несут больше вреда, чем пользы. Многие обитатели корабля это понимают, но не решаются говорить об этом вслух: авторитет Правил слишком велик, спорить с ними — богохульство.

Беспрекословное исполнение инструкций делает невозможным воплощение первоначальной цели полета: приземление на новой планете и освоение территорий.

Наша исправительная система очень напоминает такой звездолет, запущенный в никуда. Цель — исправление вчерашних преступников, хоть и не забыта, но превратилась в ничего не значащее заклинание. Оно не воспринимается всерьез никем, ни тем кто сидит, ни тем кто охраняет. Наказание не имеет ничего общего с исправлением. Общеизвестно, что тюрьмы и колонии это заведения не для перевоспитания, а для выращивания (и перевоспитания — тавтология) преступников.

Каждый, кто очутился тут, даже случайно и ненадолго, подсознательно продумывает свой следующий срок. Смысл полета в самом полете, а не приземлении. Чем дольше находишься в заключении, тем более непонятной, абстрактной и пугающей кажется свобода.

Но мы не вправе требовать от жертв угнетения, часто необразованных и безыдейных, быть смелее и активнее, чем мы сами. Левые активисты, пекущиеся о своей карьере, успехе и социальном статусе в ущерб реальным действиям, представители интеллектуальных около-университетских или нарочито антиинтеллектуальных околофутбольных и около-музыкальных субкультур — все мы добровольно залазим в собственноручно сработанные клетки и фанатично поддерживаем их целостность. Нет ничего более пошлого, чем призыв начинать изменения с себя (как правило, на практике это сводится к построению очередной клетки — «самосовершенствования»). Но выступая против авторитета власти и созданных ей законов, мы должны постоянно проверять — не находимся ли мы сами во власти ложных авторитетов, не воспроизводим ли мы ее в своей каждодневной практике.

Пенитенциарная система, а вовсе не милиция и тем более не армия — последний рубеж защиты власти. Конечно же, страшно попасть под дубинки ОМОНа. Страшно получить резиновую пулю и еще страшнее — настоящую. Но отнюдь не это удерживает людей от активного протеста. Удар дубинкой — это всегда только начало. После него вас обвинят в нападении на работника полиции и отправят в тюрьму, года эдак на четыре. На удар можно ответить ударом, на выстрел — выстрелом, и еще неизвестно кто победит в открытом столкновении. Попав в пенитенциарную систему, каждый становится практически беспомощным и беззащитным. Человек может сражаться против человека, толпа может сражаться против толпы, но стоит силовикам вытащить протестующего из сцепки и отвести в райотдел (с перспективой попадания в ИВС, СИЗО и далее по маршруту), как он оказывается лицом к лицу с огромной махиной, которой невозможно эффективно противостоять. Именно страх перед тотальным бессилием и бесправием поджидающим за решеткой, а не страх боли или смерти, часто удерживает даже вполне рискового человека от активных действий. Так что поддержка политзаключенных — вовсе не благотворительность, которой занимаются из великодушия. Солидарность — единственное, что мы можем противопоставить страху. Осознание того, что даже в тюрьме человек не останется без помощи, поддерживает не только самих политзеков и их близких, оно вдохновляет и тех, кто продолжает бороться на свободе.

Глупое и безосновательное представление о простом человеке как о природном консерваторе вполне приличествует правым либералам. Но его не следует разделять левым и анархистам. От нашего движения пролетариев отпугивает совсем не поддержка кем-то там геев, мигрантов или группы Pussy Riot. Беда в том, что пролетарии, как правило, даже не подозревают о существовании левого движения. А если и подозревают, то не понимают, что это движение может им предложить. И виноваты в этом отсутствии понимания не геи и мигранты, а левые, которые, заботясь о нежных чувствах воображаемого рабочего, забыли о рабочем настоящем, потребности которого сводятся не к «традиционным ценностям», а к достойной оплате труда и уважению его человеческого достоинства. Так что реальный боевой профсоюз нужен ему куда больше, чем все консервативные идеалы вместе взятые. И уже по мере включения в настоящую производственную борьбу, пролетарий избавится от всех болезненных и иррациональных мещанских предрассудков, а потом, быть может, и ощутит достаточную заинтересованность, для повышения своего теоретического уровня. Люди гораздо охотнее усваивают политические идеи, если чувствуют, что они связаны с их материальными потребностями. Через книги к левизне сейчас приходят, по большей части, интеллектуалы. И то, не из-за того, что они «лучше» или «умнее», а потому что для них именно текст и является средством производства.

Левому движению следует почаще вспоминать о своих истоках. О бескомпромиссности, жажде разрушать и полном презрении ко всему действующему миропорядку.

Одна из излюбленных мантр противников толерантности из числа анархистов и антифа — «Батька Махно пидоров не защищал». У красных есть свои аналоги: «Ленин не был толерастом». На первый взгляд это кажется абсурдной шуткой наподобие «При Сталине в интернете не было цензуры», но многие люди абсолютно серьезно пытаются доказать «нетолерантность» Махно или большевиков, используя подобную аргументацию. Надо сказать, что в начале 20-го века в Российской Империи вопрос гомосексуальности вообще не находился на повестке дня, хотя именно Октябрськая Революция и уничтожила параграф 995, предполагавший ответственность за мужеложство. Вместе со всем царским уголовным правом. Но еще в 1911 году Ленин писал в письме: «Все запреты, касающиеся сексуальности, должны быть сняты… Нам есть чему поучиться у суфражисток: даже запрет на однополую любовь должен быть снят». Махно в своих сочинениях как-то обошел эту тему, что вполне объяснимо, она не была на слуху. В то время черносотенцы еще не устраивали показательной охоты на содомитов. Тогда основным объектом атаки реакционеров было другое дискриминируемое меньшинство — евреи. Антисемитизм был глубоко укоренившимся и поистине народным явлением, частью культуры. В любом селе любой крестьянин знал, кто распял Господа и из чьей крови на самом деле готовится маца. Ненависть и предрассудки по отношению к евреям охватывали все слои общества. Только вот Нестор Махно антисемитов в своей армии попросту расстреливал. Да и в РККА погромщики отнюдь не приветствовались, борьба с антисемитизмом в первые годы Советской Власти велась очень активно. Еще следует вспомнить о том, что женщина в политике в начале 20-го века была очень новым, редким и непривычным явлением. В революционной же среде царило редкое для того времени гендерное равноправие. Можно сказать даже разврат. Большевики, анархисты, народники, в основной своей массе, были чудовищными «толерастами» и ниспровергателями моральных основ общества. Почему-то они не боялись, что «народ их не поймет». И народ все отлично понимал и даже поддерживал. Вряд ли он так уж сильно поглупел за прошедший век.

Вместе с тем, многие левые считают нормальным расправляться с «толерантностью», придерживаясь вполне консервативных позиций, ретранслируя правые мифы. Распоясавшиеся мигранты сожгли все машины и продали весь героин, женщины с небритыми ногами запретили все существительные мужского рода, по обезлюдевшим дымящимся улицам марширует гей-парад. На самом деле, единственный недостаток европейской толерантности в том, что ее не существует. Лживым попыткам примирения искусственных меньшинств со столь же искусственным большинством мы должны противопоставить тотальную деконструкцию всех ценностей буржуазного общества, от Родины и до семьи. Это хорошо понимали левые революционеры 19-го — начала 20-го века. Их требования были столь оскорбительны для современной им морали, что самым смелым из нас еще долго не удастся взять эту планку.

Другие формулируют эту мысль иначе — борьба с дискриминациями каких-либо меньшинств не является первоочередной задачей и только лишь отвлекает левых от классовой борьбы. После того как победим главного врага — можно будет и задуматься о мелочах, все равно без устранения классовой структуры общества мы ничего не изменим.

Окончательное освобождение женщины от кухонного рабства, а мужчины от первобытной роли «добытчика и кормильца семьи» действительно невозможно без социального освобождения пролетариата. Но, в то же время, социальное освобождение пролетариата никогда не состоится при сохранении буржуазной семьи и гендерных ролей, направленных на бесконечное воспроизводство дискриминации и иерархии. «Дорогая, извини, я не могу помыть посуду. Мы с ребятами еще не закончили делать революцию! Потерпи еще самую малость, как только мы добьем классовое неравенство, сразу же перейдем к гендерному. Я оставил носки на стуле, закинь их, пожалуйста, в машинку. Бегу на баррикады!». Попытка отделить антидискриминационную борьбу от классовой, по меньшей мере, не диалектична. И это касается всех форм угнетения. Освобождение пролетариата — это, в том числе, освобождение женщины, мигранта, гомосексуала, это снятие стигмы исключения с наркомана и преступника. Нельзя сначала освободить всех вместе, а потом каждого по отдельности. Безусловно, у пролетария нет нации. У него нет и гендера. «Сексуальной ориентации» у него нет и подавно. Все эти ярлыки навешивает класс угнетателей и он же стравливает между собой искусственно созданные им меньшинства. До тех пор пока мы будем искренне мыслить навязанными категориями, освобождение невозможно. Мы не должны присваивать себе или своим товарищам никаких идентичностей, кроме классовой и политической. В то же время, следует осознавать, что это за нас это обязательно сделает враг. Африканцу может быть безразличен его цвет кожи, нам может быть безразличен его цвет кожи, но он не будет безразличен расисту. Социальная борьба не должна сводиться к поощрению ложных идентичностей, но ее нельзя подменять отрицанием или замалчиванием факта дискриминации.

Не следует идти к голодающим рабочим с пропагандой веганизма и прав ЛГБТ, поговорить с ними о равенстве и гражданских свободах будет можно после того, как анархо-синдикалистский профсоюз на их производстве добьется существенных успехов в деле улучшения условий труда и заставит собственников повысить зарплату. Но в то же время нельзя идти к рабочим с реакционными лозунгами, какую бы ситуативную выгоду те не сулили. Любовь к человеку отнюдь не подразумевает любовь к его недостаткам, тем более недостаткам навязанным извне. Глупость, косность, невежество — это болезнь, которая подлежит лечению. Если строить дом из плохого, рассыпающегося в пыль кирпича — он обрушится, независимо от мастерства строителей и гениальности архитектурного замысла. Нельзя строить новое прогрессивное общество, не освободившись от консерватизма.

Реформы 90-х заставили обывателя рассматривать социальные завоевания и гражданские свободы как антонимы, это объясняет расцвет «красно-коричневой» риторики и последовавший успех путинизма, который является ее практическим воплощением, несколько причесанным под неолиберальные реалии. Даже в мыслях мы не должны разделять «хлеб» и «волю», стоит нам поставить одно над другим и уж тем более противопоставить друг другу, как мы начнем играть по правилам, навязанным нам системой. А игра по правилам — это всегда игра в пользу казино.

Нельзя бороться с социальным неравенством и игнорировать неравенство национальное или гендерное: все это — лишь симптомы одной и той же болезни. Если мы будем лечиться избирательно, сбивать температуру, но пытаться сохранить сыпь, руководствуясь тем, что люди к ней привыкли — болезнь никуда не уйдет и только лишь продолжит прогрессировать. Отказ от комплексного лечения, желание сберечь отдельные симптомы, или свойственное некоторым особо радикальным радикалам желание решить все проблемы эвтаназией — в равной мере играет на руку системе.

Почти любая сила, желающая прийти к власти парламентским путем, вынуждена заигрывать с консервативным большинством. Все партии, которые находятся сегодня в российском и украинском парламенте, так или иначе опираются на moral majority и используют в своей риторике «патриотизм», «диктатуру закона» и «сильную руку» в различных вариациях.

Иногда озвучивается мнение, что либертариям следует позаимствовать эти риторические приемы, чтобы найти отклик в массах и выйти из маргинального поля. Это ошибка. Анархист отличается от политика в первую очередь тем, что он не пытается возглавить людей, не пытается вести их за собой, он не борется за власть, а создает модель отношений, при которой власть станет не нужна. Он помогает самоорганизации. Взяв на вооружение реакционные лозунги, мы бы все равно не смогли бы превзойти политиканов на их поле, но лишились бы при этом своих главных преимуществ — честности и последовательности. Консервативное большинство по определению не способно на самоорганизацию, модель мира, в которой живут эти люди, изначально основана на подчинении и иерархии. Именно поэтому мы должны работать с отдельными людьми, а не с массой в целом и уж тем более не с «электоратом». Наша цель — не перетянуть аморфную массу на свою сторону, а раздробить и уничтожить ее, выделить из безликой толпы множество самостоятельных личностей. А личность по определению тяготеет к свободе, а значит, и к анархии.

Когда Глеб Жеглов подбрасывал карманнику кошелек, он аргументировал это соображениями справедливости, которая выше закона: «Вор должен сидеть в тюрьме». Когда 19-летнего парня за грамм гашиша на пять лет отправляют в лагерь, сломав ему жизнь и превратив в преступника и социопата, это аргументируют соображениями законности. На самом деле наше общество давно живет за рамками закона и справедливости, и по всей строгости закона часто отвечает невиновный. И общество уже давно привыкло к этому. Для того чтобы обыватель искренне возмутился беспределом, он должен обнаружить свое сходство с жертвой, понять, что опасность грозит ему лично. Но мы не пытаемся увидеть сходство, мы ищем различия. Успокаиваем себя своими же выводами, что «в милицейских участках бьют и убивают только маргиналов», «убитый был наркоманом», «это же рецидивист, туда ему и дорога».

Человек, оказавшийся жертвой произвола, превращается в прокаженного. Окружающие словно боятся заразиться от него неудачей. Гораздо проще оправдать несправедливость, чем признать ее существование. Человеку, который видит зло и отказывается бороться с ним, приходится идти на конфликт со своей совестью, со сказками, услышанными в детстве, и прочитанными позже историями о героях. Признать себя трусом и подлецом — больно, сделать хоть что-нибудь — страшно, причем страшно подчас не из-за пресловутой системы, которая сама беззуба и труслива, страшно потому, что окружающие не поймут. Куда проще закрыть глаза, назвать черное белым, отрицать очевидное. Даже люди, способные проявить сочувствие, как правило, высказывают его шепотом, говорить о таких вещах вслух неприлично — в доме висельника не говорят о веревке — у нас же вся страна превратилась в один большой эшафот. Даже сами жертвы часто не хотят бороться за свои права, и дело не только в страхе, они действительно подспудно начинают ощущать себя виноватыми, раз уж все, даже подчас близкие люди, уверены в их виновности. «Я же дурак, сам подставился». Формула Глеба Жеглова «Вор должен сидеть в тюрьме» легализует другую, еще более сомнительную: «Дурак должен сидеть в тюрьме». И дураки сидят, тысячами. Режут себе вены, сходят с ума, умирают, но очень редко пытаются бороться за свои права.

Желание представителей власти ограничить информационные потоки слишком сильно и всеобъемлюще, чтобы свести его к попыткам скрыть какие-то свои преступления или следы коррупции. Скорее речь идет о попытке вернуться к идеалистическому, можно даже сказать религиозному, мышлению. Сакрализировать бюрократию. Святость же всегда нуждается в ореоле и тайне. В средние века государство оправдывало свою власть высшим авторитетом, божьей волей. Попытка подвергнуть ее сомнению или даже отстраненному анализу, первому предвестнику сомнения, — все равно что потрошить ангела в анатомическом театре. Эпоха Просвещения изменила подход: авторитет государства и закона остался непоколебимым, но он потерял свою мистическую природу. Теперь власть стала восприниматься как сложная, тщательно сбалансированная машина, с которой нужно обращаться с должным уважением, чтобы механизм не вышел из строя. Французская революция показала, что как только государство становится машиной, у человека возникает желание ее отремонтировать. Казнь Людовика — уже не убийство небожителя, а замена вышедшего из строя винтика.

Современная власть и особенно ее «исправительные» и «карательные» органы давно потеряли сакральный статус. Работоспособность их как машины тоже вызывает сомнения: изъеденный ржавчиной механизм разрушает себя сам. Чиновник, в форме он или в пиджаке, панически боится любого человека, заглядывающего внутрь, пытаясь оттянуть тот момент, когда покореженная ударом кувалды машина неизбежно отправится на свалку.

Еще труднее, чем мне, сейчас приходится журналистам, работающим в «свободных» СМИ. Свобода слова теряет свой смысл, когда информация превращается в товар. Рынок заставляет подстраиваться под нужды покупателя. Практически каждая газета, крупный информационный сайт или телеканал имеют хозяев, которые диктуют свои условия. Про некоторых политиков писать не следует вовсе, некоторых нужно превозносить, некоторых — смешивать с грязью. Журналист, который не придерживается корпоративных правил, вскоре будет вынужден искать другое место работы. И дело не в репрессиях, дело в бизнесе, диктатура денег куда могущественней, чем диктатура полицейской дубинки. Призрак безработицы и безденежья, и, еще хуже, «лузерства» (настоящее безденежье и нищета человеку, умеющему связно писать, не грозят даже в нашей стране, борьба за деньги — вопрос статуса, а не выживания) пугают куда больше, чем призраки тюремной камеры.

Чем ниже ты падаешь — тем свободнее ты себя чувствуешь. Чем более ощутимой становится угроза цензуры внешней — тем слабее самоцензура. Человеку, пишущему в стол, не придется подстраиваться под публику, критику или рынок.

Единственный путь к полному освобождению от цензуры — преодоление не только авторитарного давления государства, но не менее авторитарного давления денег. Свобода информации ознаменует собой смерть журналистики, точно так же как свободная любовь будет означать смерть проституции.

На днях прочел книгу норвежского криминолога Нильса Кристи «Приемлемое количество преступлений». Автор удачно сравнивает пенитенциарную систему с царем Мидасом: все, чего касаются тюрьма и полиция, превращается в преступление. То же самое можно сказать и о большинстве религий: все, к чему они прикасаются, становится грехом. Разделение Церкви и Государства будет невозможно до тех пор, пока власть руководствуется религиозными по своей сути представлениями об искуплении через покаяние и принятие наказания. Не знаю, попадают ли к Богу грешники, признавшие, что достойны ада, но люди, нашедшие земной ад, там и остаются.

В последнее время, впрочем, подружились с большим пепельным котом Семеном, который приходит теперь ужинать в нашу комнату и даже свил себе гнездо у меня под кроватью. Но забирать его отсюда было бы кощунством. Семен является важной персоной в ИИЦ-132: поутру он выводит зэков на работу, днем сопровождает на обед, вечером обходит бараки. При этом, даже гуляя по пыльному цеху, кот сохраняет необычайный аристократический лоск, который редко встретишь даже у породистого домашнего животного. Будь я гностиком, я бы рассудил, что Создатель на самом деле ставил своей целью сотворить Семена, а Исправительный Центр возник тут случайно, из отходов производства. Когда-нибудь Венец Творения осознает себя и, исправляя ошибку демиурга, развеет в пыль тюрьму во всем содержимым. А на ее месте построит кошачий рай.

Любой запрет рождает взятки, а откаты, идущие снизу, поднимаются до самого верха. Есть расхожий предрассудок о том, что коррупция мешает нормальному функционированию государственного аппарата, разрушает его. На самом деле, это верно лишь наполовину. Коррупция действительно подтачивает бюрократию изнутри, но, в то же время, именно она и приводит ее в движение. Это не чисто паразитарные, а скорее симбиотические отношения. Коррупция — это каркас, на котором стоит вся вертикаль власти. Опухоль медленно убивает организм, но она сидит там с рождения и контролирует все тело, ее удаление убьет его мгновенно. Мент берет взятку не потому, что он плох сам по себе, он берет взятку, потому что весь институт милиции строится так, чтобы привлекать лишь потенциальных взяточников. Для того, чтобы обеспечить соблюдение законов, законы должны нарушаться.

Собственная сексуальная жизнь у большинства осужденных отсутствует: для того, чтобы получить уединенное свидание с женщиной, нужно предъявить свидетельство о браке или же общего ребенка. Карательная система твердо стоит на страже моральных ценностей: единственная страсть, которая официально разрешена неженатым зэкам — это страсть к покаянному целованию ментовского сапога. Вся местная жизнь пронизана каким-то болезненным садомазохизмом: заключенный должен не просто принимать наказание, он должен принимать его с благодарностью. До такой жестокости не додумались даже дрессировщики, истязая животных. Наказание как условие к поощрению — такое человек может практиковать лишь по отношению к человеку. Именно для этого и существует «условно-досрочное освобождение»: иллюзорный пряник, который держат перед носом у жертвы, чтобы заставить ее не только смириться с кнутом, но и самостоятельно подставлять бока под его удары.