Дальний остров

Приватность состоит для меня не в том, чтобы прятать от других свою частную жизнь, а в том, чтобы беречься от вторжения чужих частных жизней.

Выискивая птиц новых для себя видов, я ищу утраченную во многом первозданность, остатки мира, ныне в немалой степени разгромленного людьми, но по-прежнему великолепно безразличного к нам; удовольствие от наблюдения за редкой птицей, каким-то образом ухитряющейся даже сейчас жить и размножаться, велико и стойко.

Роман, как мы понимаем его сегодня, это проекция человеческого опыта пишущего в сферу воображаемого, и решающий поворот к такому пониманию можно увидеть в заявлении Дефо, что правда не обязательно должна быть строго исторична — что существует и "правда" романиста.

Конец запоя - это начало повести.

Любопытно, что Робинзону Крузо за все двадцать восемь лет жизни на его Острове Отчаяния ни разу не делается скучно. <...> современная потребность в стимуляторах совершенно ему чужда. (Возможно, самая поразительная деталь романа — то, что Робинзон растянул три бочонка рома на четверть века; я выпил бы весь ром за месяц, просто чтобы закрыть вопрос.)

"Вы уже так приучены к несчастью, вы уже настолько сроднились с фаталистическим взглядом писателя на мир, что момент обыкновенного мира и доброты воспринимается как проявление божественной благодати".

Тоска современности — вот что тут чувствовалось, тоска долгого, тревожного периода искусственного освещения перед наступлением ночи.

«Когда ты сидишь у себя в комнате и то пылаешь гневом, то ядовито усмехаешься, то пожимаешь плечами, как я делал многие годы, мир и его проблемы выглядят невероятно устрашающими. Но если ты выходишь из дому и вступаешь в реальные отношения с реальными людьми - или хотя бы с реальными животными, - то возникает вполне реальная опасность, что ты возьмешь да и полюбишь кого-нибудь из них. И кто знает, что с тобой тогда приключится?»

Когда ты от планирования книги переходишь к написанию, вселенная мыслимых человеческих характеров и поступков резко сужается до микрокосма тех человеческих возможностей, что содержатся внутри тебя самого.

Когда я работаю, я не хочу, чтобы в комнате был  еще кто нибудь, даже я сам.

Читать и писать художественную прозу — значит участвовать в одной из форм активного социального взаимодействия, собеседования и соперничества. Это один из способов быть и становиться.

Писатель должен с чего-то начаться, но с чего именно он начинается — дело почти случайное.

Сочинительство всегда — и особенно когда он (Д.Ф. Уоллес) писал "Бесконечную шутку" — было его любовью, и во время многих наших разговоров о роли и назначении романа он очень уверенно утверждал, что художественная литература — решение, наилучшее решение проблемы экзистенциального одиночества.

Богатство романа, впрочем, может сыграть с читателем шутку: чем лучше я понимаю значение каждой отдельной фразы, тем труднее мне объяснить, какому грандиозному, глобальному смыслу могут быть подчинены всё эти локальные смыслы.

Одна из опасностей, подстерегающих долгие браки, состоит в мучительной доскональности, с которой вы знаете предмет своей любви.

Я хотел добраться до сути финальной сцены. Но я так до нее и не добрался, и мне пришлось искать убежища в мысли, что хорошая литература “трагична”: она не предлагает ни простых идеологических ответов, ни терапии посредством культуры, ни приятных, дающих облегчение грез, какие исходят от индустрии развлечений.

Почти каждый сегодня кого-нибудь ненавидит, и совсем нет таких, к кому никто не питал бы ненависти.

С напором заявлять о своей искренности — значит наводить на подозрения в неискренности.