Париж в любви

Сохраняя воспоминания, важно намеренно избавляться от некоторых.

Я так и не научилась жить минутой, но узнала, что можно тратить минуты попусту — и при этом мир продолжит вращаться на своей оси.

Тишина и время - самое драгоценное из всего, что существует в мире.

Неудивительно, что парижанки так элегантно выглядят, не прилагая к этому усилий: они учатся ценить достоинства маленького черного платья, когда мы еще носим майки с изображениями диснеевских персонажей и солнечные очки в тон.

Справедливости ради добавлю, что ему (моему мужу) никогда бы не пришло в голову высмеивать мою походку. У него сильно развит инстинкт самосохранения.

Взросление - синоним разочарования в своих родителях.

23 декабря мне стало грустно: я не хочу, чтобы заканчивался сезон Рождества, потому что это единственное время, когда я могу на законных основаниях предаваться одной страсти: это блеск. Когда еще можно использовать четырнадцать бутылочек с блестящим песком, блестящие звезды, клей с блеском? Только в декабре пол вокруг кухонного стола сверкает на солнце, а волосы ребенка блестят, словно фея усыпала пряди блестками.

стр. 256-257

В моей памяти накопилось много этих сладостных "в последний раз": в последний раз обнимала мою маму, в последний раз вытирала Луку после ванны (теперь он выше меня ростом), в последний раз читала "Доброй ночи, луна"... Я всё ещё читаю вслух Анне, потому что мысль о последней книге невыносима.

стр. 225

(...) парижане (...) покупают ландыши, завёрнутые в бумагу, и дарят их друг другу. Алессандро купил мне букетик, а один на редкость милый француз подарил на улице ещё один, и теперь на письменном столе передо мной стоит стакан, полный маленьких чепчиков фей с нежными завитушками - словно я в густом лесу. На языке цветов ландыши как будто означают возвращение счастья. Я чувствую себя более счастливой, чем если бы это были бриллианты.

стр. 208

Париж в цвету! Сегодня рано утром я шла по бульвару Инвалидов. Цветущие ветки деревьев в парке Инвалидов свешивались через ограду. У одного были рубиновые почки, у другого пушистые бледно-розовые цветы, тронутые белым - словно на них брызнули сахарной глазурью.

стр. 80

Мило побывал у ветеринара. К огорчению Марины, её флорентийский ветеринар настаивает на том, что у Мило ожирение - даже после того, как она заявила, что "он никогда не ест". Ветеринар задумчиво посмотрел на фигуру Мило, вызывающую в памяти образ тюленя, и сказал: "Может быть, он вам так говорит, но мы все видим, что он лжёт".

стр. 64-65

Сегодня мы с Алессандро следовали за парой изысканных ног. Они были одеты в чёрные кружевные чулки в цветочек и тёмно-красные лакированные туфельки. Их обладательница была в пальто с пятью пуговицами на спине и в перчатках точно такого же цвета, что и туфли. Быстро поднявшись по лестнице, мы оглянулись, чтобы посмотреть на пальто спереди. И тут выяснилось, что этой леди по крайней мере семьдесят. Старость по-парижски!

стр. 24

Между половиной седьмого и семью часами вечера почти каждый прохожий размахивает багетом, завёрнутом в обрывок белой бумаги. Мир внезапно наполняется хрустящим хлебом.

Алессандро сильно пнул меня под столом (супружеский вариант слов «не кричи»), но я была в шоке, так что не отреагировала.

Фрейд отдыхает: за завтраком я сказала Алессандро: «Судя по всему, в катакомбах интересно! В 1741 году там затерялся один человек, и его тело нашли только через девять лет. Давай сводим туда детей сегодня днем». Последовало молчание… Затем раздался оглушительный хохот. Мы отправляемся туда.

Одежда как блюдо, которое стряпаешь: нужно только знать, что с чем сочетается.

Аристократизм - как аромат духов, витающий над грубой жизнью.

Я хочу прочувствовать то, что вижу, а не смотреть на все вокруг только через глазок камеры, чтобы после у меня остались «виды в консервах».

стр. 215

Позади моего отеля - красивое озеро. Вчера я увидела баклана на самой верхушке дерева; он распростёр крылья и замер на фоне неба. Я наблюдала за ним по крайней мере пять минут, и он не двигался: сушил крылья после ныряния в воду. Голова баклана была высоко поднята, словно он размышлял о гораздо более серьёзных материях, нежели популяция рыб озера в Бохуме, Германия.