Раковый корпус

"... нравится нам, не нравится - а каждому новому периоду мы должны быть созвучны!"

И те клеточки сердца, которые созданы в нас природой для радости, став ненужными,- отмирают. И те кубики груди, в которых ютится вера, с годами пустеют- и иссыхают.

О блокаде - все будут говорить! О блокаде - поэмы пишут! Это разрешено. А до блокады как будто ничего не было.

Прожив шестьдесят лет спокойной жизни - и дурак станет доктором наук. А вот - к двадцати семи?
Двадцать семь это лермонтовский возраст. Лермонтову тоже не хотелось умирать. Однако, он врезал себя в нашу память - и не на сто лет, навсегда!

Если ты не умеешь использовать минуту, ты зря проведешь и час, и день, и всю жизнь.

Это — наше всегда! И это — сегодня! А кто что языками мелет — этого не наслушаешься, то ли будет, то ли нет. Любовь, и все.

Всего на свете не узнаешь. Все равно дураком помрешь.

Прошка всем им пожал руки и ещё с лестницы весело оборачиваясь, весело оборачиваясь, помахивал им.
И уверенно спускался.
К смерти.

Он всходил по ступенькам, как всходят на этот, на как его… ну, вроде трибуны, чтобы там, наверху, отдать голову.

В такие минуты весь смысл существования представлялся ему не в главной деятельности, которою они постоянно только и занимались, в ней полагали весь интерес и ею были известны людям, а в том, насколько удавалось им сохранить неомутнённым, непродрогнувшим, неискажённым - изображение вечности, зароненное каждому.
Как серебряный месяц в спокойном пруду.