Малое собрание сочинений

Я не люблю сочинений, посвященных целиком философии. По-моему, философия должна быть скупою  приправой к искусству и жизни. Заниматься ею одною также странно, как есть один хрен.

Это,конечно, пример простейшей низости, по поводу которой не философствуют, а бьют по морде.

Никогда, ни в каких случаях не надо отчаиваться. Бездеятельное отчаяние - забвение и нарушение долга. 

Сними ладонь с моей груди,

Мы провода под током.

Друг к другу вновь, того гляди,

Нас бросит ненароком.

«Вся моя жизнь была только единоборством с царящей и торжествующей пошлостью за свободный и играющий человеческий талант. На это ушла вся жизнь». -(Пастернак).

Неумение найти и сказать правду — недостаток, которого никаким умением говорить не правду не покрыть.

Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей. -(Пастернак).

Может быть, состав каждой биографии наряду со встречающимися в ней действующими лицами требует ещё и участия тайной неведомой силы, лица почти символического, являющегося на помощь без зова.

Городской затворник, крепким черным кофе или табаком подхлестывающий упавшие нервы и воображение, ты не знаешь самого могучего наркотика, заключающегося в непритворной нужде и крепком здоровье.

Я хотел сказать, что ревную тебя к темному, бессознательному, к тому, о чем немыслимы объяснения, о чем нельзя догадаться. Я ревную тебя к предметам твоего туалета, к каплям пота на твоей коже, к носящимся в воздухе заразным болезням, которые могут пристать к тебе и отравить твою кровь. И, как к такому заражению, я ревную тебя к Комаровскому, который отымет тебя когда-нибудь, как когда-нибудь нас разлучит моя или твоя смерть.

Истории никто не делает, её не видно, как нельзя увидать, как трава растет. Войны, революции, цари, Робеспьеры это её органические возбудители, её бродильные дрожжи. Революции производят люди действенные, односторонние фанатики, гении самоограничения. Они в несколько часов или дней опрокидывают старый порядок. Перевороты длятся недели, много годы, а потом десятилетиями, веками поклоняются духу ограниченности, приведшей к перевороту, как святыне.

За белою кобылой, вскидывая хрящевые, неокостеневшие ноги, бежал вороной, черный как ночь жеребёнок с курчавой головкой, похожий на резную кустарную игрушку.

Этим и страшна жизнь кругом. Чем она оглушает,громом и молнией? Нет,косыми взглядами и горловом оговора. 

Ты недаром стоишь у конца моей жизни, потаённый, запретный мой ангел, ты когда-то под мирным небом детства так же поднялась у её начала.

А эта Надя! Если ей пятнадцать лет, значит, она имеет право задирать нос и разговаривать с ним как с маленьким? Вот он ей покажет! "Я её ненавижу, - несколько раз повторил он про себя. - Я её убью! Я позову её кататься на лодке и утоплю".

Их сани поднимали неестественно громкий шум, пробуждавший неестественно долгий отзвук под обледенелыми деревьями в садах и на бульварах. Светящиеся изнутри и заиндевелые окна домов походили на драгоценные ларцы из дымчатого слоистого топаза. Внутри них теплилась святочная жизнь Москвы, горели ёлки, толпились гости и играли в прятки и колечко дурачащиеся ряженые.

Человек рождается жить, а не готовиться к жизни. И сама жизнь, явление жизни, дар жизни так захватывающе нешуточны!