Малое собрание сочинений

"Это как если бы лошадь рассказывала, как она сама объезжала себя в манеже." (о революции и ссылках)

Сознание - свет бьющий наружу, сознание освещает нам дорогу, чтоб не споткнуться. Обратите этот свет внутрь, и случится катастрофа.

Этим и страшна жизнь кругом. Чем она оглушает, громом и молнией? Нет, косыми взглядами и шепотом оговора. В ней всё подвох и двусмысленность. Отдельная нитка, как паутинка, потянул - и нет её, а попробуй выбраться из сети - только больше запутаешься.

Бездеятельное отчаяние – забвение и нарушение долга.

Надеяться и действовать – наша обязанность в несчастии.

О как он любил ее! Как она была хороша! Как раз так, как ему всегда думалось и мечталось, как ему было надо! Но чем, какой стороной своей? Чем-нибудь таким, что можно было назвать или выделить в разборе? О нет, о нет! Но той бесподобно простой и стремительной линией, какою вся она одним махом была обведена кругом сверху донизу творцом, и в этом божественном очертании сдана на руки его душе, как закутывают в плотно накинутую простыню выкупанного ребенка.

...О Юра, Юра, милый, дорогой мой, муж мой, отец детей моих, да что же это такое? Ведь мы больше никогда не увидимся. Вот я написала эти слова, уясняешь ли ты себе их значение? Понимаешь ли ты, понимаешь ли ты? Торопят, и это точно знак, что пришли за мной, чтобы вести на казнь. Юра! Юра! ...

Всякая стадность – прибежище неодарённости.

Еще более, чем общность душ, их объединила пропасть, отделявшая их от остального мира.

Она никогда не могла предположить, что в чужих губах может сосредоточиться столько бесстыдства, когда их так долго прижимают к твоим собственным.

Каждый родится Фаустом, чтобы все обнять, все испытать, все выразить.

На то и студенты, чтобы девушкам нравиться.

Я - надломленная, я с трещиной на всю жизнь.

"К чему эта свинья так прикована? - полюбопытствовал доктор. - Что размечает он карандашом так яростно?"Обходя с дровами письменный стол, он заглянул вниз из-за плеча читающего.На столе лежали книжечки Юрия Андреевича в Васином раннем вхутемасовском издании.

Серый день, как вчера.С утра дождь, слякоть.Гляжу в окно на дорогу.По ней бесконечной вереницей тянутся пленные.Везут раненых.Стреляет пушка.Снова стреляет, сегодня, как вчера, завтра, как сегодня, и так каждый день и каждый час...

– Сами, черти, ушли на лучший паек, а теперь, оказывается, это были гражданские чувства, принципиальность. Встречают, едва руку подают. «Вы у них служите?» И подымают брови. «Служу, – говорю, – и прошу не прогневаться: нашими лишениями я горжусь, и людей, которые делают нам честь, подвергая нас этим лишениям, уважаю».

Каждый день Гордон куда-нибудь попадал, сопровождая Живаго, и благодаря ему что-нибудь видел. Он, понятно, сознавал всю безнравственность праздного разглядывания чужого мужества и того, как другие нечеловеческим усилием воли побеждают страх смерти и чем при этом жертвуют и как рискуют. Но бездеятельные и беспоследственные вздохи по этому поводу казались ему ничуть не более нравственными. Он считал, что нужно вести себя сообразно положению, в которое ставит тебя жизнь, честно и естественно.

...человек живет не в природе, а в истории...