Апрельский ангел

. . .

Женщины сходят на нет. Увядают цветы.
Учителя застревают в дверях головой.
И первоклашки бегут по кривой мостовой.
И гробовщик переходит без спроса на “ты”.

Папа, собрав чемоданчик, уходит к другой.
Мама уходит, приклеив усы, на войну.
Ты, озираясь на мир, ощущаешь вину,
Стыдное горе и в горле комочек тугой.

Ты просыпаешься рано и хочешь курить.
Темное небо стоит у земли в головах.
Ты свою жизнь без конца объясняешь в словах
И понимаешь, что это нельзя объяснить.

Ты забираешь ключи и уходишь к другой.
Та принимает тебя, говорит “Наливай!”
Чуть отвернешься — детишки бегут под трамвай.
Может и правда, пора умирать, дорогой?

ОРГАНИСТ
И утром, и в полдень, а главное, на ночь
Сыграй нам тихонько, Иван Севастьяныч,

Чтоб было не страшно на страшном просторе
Под божеским взглядом при ангельском хоре,

Чтоб к этому нам привыкать понемножку,
Иван Севастьяныч, сыграй на дорожку!

И он возлагает усталые руки
На клавиши... Вдох - и согласные звуки

Выходят, как выдох, и высятся к Богу -
И странники выйти готовы в дорогу:

Не страшно им будет. На страшном просторе
Смолкают последние счастье и горе,

И руки снимает Иван Севастьяныч,
И вечность, как дверь, закрывается на ночь.

Шагал над городом
Весь этот город, Бэлла, не больше двух наших тел.
Прижатый к земле, - но если бы Я хотел, -
Он поднялся бы в воздух так же легко, как ты –
Удерживаемая только моей рукой.

Ветер сбивает пену из нижних юбок. Внизу
Домики обступили пасущуюся козу
Такого зеленого цвета, что он в глазу
Оседает, не смешиваясь ни с чем.

Стоит мне выпустить птицу, толкнувшуюся крылом
В ладонь закрытую – и под прямым углом
Город начнет опускаться вниз, до тех пор, пока
Не ляжет на самое дно памяти, и рука
Не онемеет от собственной пустоты.

А наверху ничего нет – даже нет облаков.
Там так много места, что и поверх голов
Наших можно смотреть далеко-далеко, и взгляд,
Оторвавшись от тела, забывает придти назад,
Перерастает себя – и видит уже извне
Нас с тобой, Бэлла, стоящих на самом дне
Памяти, уже готовых взлететь –
Пока есть силы глядеть.

Запретные темы (разговор поэта с музой)
Только, ради Бога, давай не о жизни и смерти...
Мне сто лет назад опостылела эта тема.
Адвокат Перри Мейсон и телефонистка Герти
Мне в сто раз интересней, чем любая твоя поэма.
О любви не надо, пожалуйста. То ли дело
Чуингамом под стол приклеенные алмазы...
Адвокат Перри Мейсон и его секретарша Делла!
Или – сухой закон, джаз, Чикаго, лабазы...

И у всех этих женщин такие большие бюсты!
А какая душа!.. Но об этом не будем тоже.
Иначе можно свернуть невзначай с искусства
На такую дорогу, где выйдет себе дороже.

ПЕСНЯ О ФИНСКОМ ПИЛОТЕ

По себе не оставив ничего, даже чувства вины,
Старикан у подъезда оказался с другой стороны
Бытия.
И теперь, я смотрю, на балконе его
Не цветут огурцы — не растет вообще ничего.

Валентин Константиныч, вернувшийся с финской войны,
Растворился в пространстве, подпоясанный кофтой жены,
Растворившейся раньше него года эдак на три.
И теперь он калачиком где-то свернулся внутри
Нерожденной Вселенной.
Он не был за правду борец
И любил выпивать. На балконе держал огурец,
Поясницу берег, от соседей взаймы принимал,
Улыбался остатком зубов, головою кивал:
Повидал-повидал, на своем самолете летал
Валентин Константиныч...
Увы! С залетейских широт
Мне, смеясь, не помашет подвыпивший финский пилот.
Что сказать напоследок? А нечего. Старый сосед,
Тебя более нет.