Тоня много читала и пересказывала Гришке прочитанное. Гришка, признававший только детективную, "сыщицкую" литературу, был очень удивлен, узнав, что существует много других книг, не менее интересных. Правда, герои в них, судя по рассказам Тони, были вялые и все больше влюблялись и ревновали, но Гришка дополнял ее рассказы уголовными подробностями.
Рассказывает Тоня, как граф страдал от ревности, потому что графиня изменяла ему с бедным поэтом, а Гришка покачает головой и вставит:

• Дурак!
• Почему?
• По шее надо было ее.
• Нельзя. Он любит.
• Ну, так тому бы вставил перо куда следует...
• А она бы ушла с ним. Граф ревновал же.
• Ах, ревновал, - говорит Гришка, смутно представляя себе это непонятное чувство. Тогда другое дело...
• Ну вот, граф взял и уехал, а они стали жить вместе.
• Уехал? - Гришка хватается за голову. - И все оставил?
• Все.
• И мебели не взял?
• Он им оставил. Он великодушный был.

• Балда твой граф. Я бы на его месте все забрал: и кровать бы увез, и стол, и комод, - пусть живут как знают...

«Воспитателей было немного.
Один – студент, преподаватель гимнастики, получивший кличку Батька. Другой – хрупкий естествовед, влюбленный в книжки Кайгородова о цветах, мягкий и простодушный человек, потомок петербургских немцев-аптекарей. Прежде всего «ненормальный» питомник не принял его трудно выговариваемого имени. Герберта Людвиговича сперва переделали в Герб Людовича, потом сократили до Герб Людыча, потом любовно и просто стали звать Верблюдычем и наконец окончательно закрепили за ним имя Верблюд.»

Ленька сидел у окна. Гейне вдохновил его, взбудоражил его творческую жилку. Ему захотелось самому написать что-нибудь. Окончив переписку, он засмотрелся на улицу. На углу улицы рыжеусый милиционер в шлеме хаки улыбался солнцу и стряхивал дождевые капли с непромокаемого плаща. Чирикали воробьи, и под лучами солнца сырость тротуаров стлалась легким туманом.
Леньке захотелось описать эту картину красиво и жизненно. И он написал как мог:

Голосят воробьи на мостовой,
Смеется грязная улица…
На углу постовой –
Мокрая курица.
Небо серо, как пепел махры,
Из ворот плывет запах помой.
Снявши шлем, на углу постовой
Гладит дланью вихры.
У кафе – шпана:
– Папирос «Зефир», «Осман»!
Из дверей идет запах вина.
У дверей – «Шарабан».
Лишь одни воробьи голосят,
Возвещая о светлой весне.
Грязно-серые улицы спят
И воняют во сне.

Однажды в перемену к нам в класс ворвался третьеклассник Курочка.

• Ребята, послушайте, вы видели нового халдея?
• Нет, - сказали мы. - А что такое?
• Увидите, - засмеялся Курочка.
• А что такое? - поинтересовались мы. - Заика? Трехглазый? Двухголовый?
• Нет, - сказал Курочка. - Обжора.
• Ну-у, - разочарованно протянули мы. Потому что обжорство вовсе не казалось нам интересным, достойным внимания качеством. Мы сами прекрасно и даже мастерски умели есть. К сожалению, наши способности пропадали даром: наш ежедневный паек стоил всего двадцать четыре копейки золотом и очень легко умещался на самом дне самого мелкого желудка.