На Маргарите прямо на голое тело был накинут черный плащ, а мастер был в своем больничном белье.

«...в числе человеческих пороков один из самых главных трусость».

Меня сломали, мне скучно, и я хочу в подвал

Кирпич ни с того ни с сего, — внушительно перебил неизвестный, — никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в каком случае не угрожает. Вы умрете другою смертью.

— Мне туда, за ним? – спросил беспокойно мастер, тронув поводья.
— Нет, – ответил Воланд, – зачем же гнаться по следам того, что уже окончено?

Хамить не надо по телефону.  Лгать не надо по телефону.

— А вам, что же, мои стихи не нравятся? — с любопытством спросил Иван.
— Ужасно не нравятся.
— А вы какие читали?
— Никаких я ваших стихов не читал! — нервно воскликнул посетитель.

Наставала пора действовать, приходилось пить горькую чашу ответственности.

Только не напрягайте мозг. Не сегодня, выйдет завтра.

Зовут мня Азазело, но вам хе это ничего не говорит?

Где я только не бывал! Жаль только, что я не удостоился спросить у профессора, что такое шизофрения.

Пожалуй, пора бросить всё к  чёрту и в Кисловодск...

Умеешь ты жить, Амвросий!

Manuscripts don't burn.

Never ask for anything! Never anything, and especially of those who are more powerful than you. They'll make the offer themselves and give everything themselves.

Теперь его уносил, удушая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бессилия.

Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: «Погиб!..», потом: «Погибли!..» И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то бессмертии, причем бессмертие почему-то вызвало нестерпимую тоску.