Цитаты из книги Геррон

Вообще-то его звали Карл-Хайнц. Когда на первом уроке мы должны были называть наши имена для классного журнала, для него оказалось страшно важно, чтобы его имя не было написано в одно слово. И наш классный руководитель потом целый год звал его Дефис.

"Я помню" - говорят обычно, но это неправда. Не по-настоящему. Мы что-то составляем -  кусочек отсюда, затемнение там, и каждую сцену переписываем до тех пор, пока она не начнёт подходить к нашему сценарию. То, что мы сохраняем в памяти, больше не имеет ничего общего с действительно пережитым - как театральная критика со спектаклем, который она описывает. Мы не можем быть объективными репортерами.

«Я помню» - говорят обычно, но это неправда. Не по-настоящему. Мы что-то составляем - кусочек отсюда, затемнение там, и каждую сцену переписываем до тех пор, пока она не начнет подходить к нашему сценарию. То, что мы сохраняем в памяти, больше не имеет ничего общего с действительно пережитым - как театральная критика со спектаклем, который она описывает. Мы не можем быть объективными репортерами.

«Человек не может впадать в отчаяние каждый день. Чувства тоже изнашиваются и ветшают.»

Есть вещи, о которых нельзя говорить, но от них надо как-то освобождаться.

Запоминаешь только то, что можешь перенести.

Они хотели подготовить нас к жизни, но жизнь впоследствии не придерживалась их учебников.

Смертная казнь грозит за многое, но нет ничего более запретного, чем доступ к информации, которая отсутствует в официальной пропаганде. Для государства, которое хочет контролировать все, нет большего греха, чем попытка к бегству в мыслях.

Мы уже сидели в тюрьме, только ещё не заметили этого. Потому что пока могли видеть солнце. Стены вокруг нас ещё только возводились.  Ещё один камень. Ещë один закон. Ещë один запрет. Поначалу незначительные вещи, которые мало что меняли.

В семьях моих одноклассников шли такие же дебаты. Даже там, где с объявлением войны патриотизм прорезался в своей самой ядовитой форме. С каким бы воодушевлением кто бы ни кричал «ура!», дух самопожертвования быстро ослабевает, когда дело касается собственных сыновей. Самые ярые крикуны, как я убедился на фронте, отсиживаются на самых тепленьких местах.

В кабаре всегда находятся зрители, которые чувствуют себя обиженными, когда другие уже смеются, а они все еще не поняли, в чем юмор. Они тогда выкрикивают что-нибудь злобное. Швыряются рюмками, если пьяные.

Подмалевать реальность может каждый. Затворить ставни и внушить себе, что снаружи больше нет дождя. Отставить пьесу и бросить театр ни с чем. Закрыть глаза или сделать невидящими открытые. Это всегда удается. Можно и в Терезине уверить себя, что не происходит то, что происходит. Потому что не может быть того, чему нельзя быть.

Большинство людей - не все, но большинство - сдают собственный рассудок в гардероб с такой охотой, как одежду в турецкой бане. Наслаждаются тем, что могут погрузиться в массу, словно в приятно тёплую ванну. Если потом массажист их поколачивает и это причиняет боль, они стискивают зубы и уговаривают себя: "Он-то знает, что делает. После этого я наверняка буду чувствовать себя очень-очень хорошо".

Кто привык лишь отдавать приказы , тот теряет чутьё на промежуточные интонации ...

В разговорах с ними его речь все больше разберлинивалась и приобретала диалектную окрашенность

...когда люди становятся беззлобными и лишь мягко улыбаются, вот тогда пора бить за них тревогу. Значит, дела их идут к концу, и причина не в голоде или болезни, или, вернее, лишь во вторую очередь в этом, причина в том, что они сдались.

Мама умела чистить апельсин ножом и вилкой, но не знала, как обнять близкого человека. Этому её не научили.