Москва Кремль Шостаковичу

Из письма Шостаковича 3 февраля 1967 года: "Много думаю о жизни, смерти, карьере. Так, вспоминая о жизни некоторых известных (я не говорю великих) людей, прихожу к заключению, что все они вовремя померли. Например: Мусоргский умер преждевременно. То же можно сказать и о Пушкине, Лермонтове и некоторых других. А вот П.Чайковский должен был умереть раньше. Он немного зажился, и потому смерть, вернее, последние дни его жизни были ужасны. То же относится к Гоголю, Россини, может быть, к Бетховену. Они, а также и многие другие, как известные (великие), так и неизвестные люди пережили тот рубеж жизни, когда она (жизнь) уже не может приносить радость, а приносит лишь разочарование и ужасные события. Читаешь ты эти строки и небось думаешь: к чему это он так пишет? А к тому, что я, несомненно, зажился. Я в очень многом разочаровался и жду очень много ужасных событий. Разочаровался я в самом себе. Вернее, убедился, что я являюсь очень серым и посредственным композитором. Оглядываясь с высоты своего 60-летия на "пройденный путь", скажу, что дважды мне делалась реклама ("Леди Макбет Мценского уезда" и 13-я симфония). Реклама, очень сильнодействующая. Однако же, когда все успокаивается, становится на свое место, получается, что и "Леди Макбет" и 13-я симфония - фук, как говорится в "Носе". Однако мысль, которую я сейчас изложил, ужасная мысль. Мне осталось жить ещё 10 лет, тянуть эту лямку в течение этих лет. Нет, не хотелось мне быть на моем месте. Однако сочинение музыки - влечение рода недуга преследует меня. Сегодня я закончил 7 романсов на стихи Блока."

В ту пору все жили двойной жизнью - эта раздвоенность, двоемыслие ощущались во всем. У людей была одна сторона - какими они должны казаться окружающим, аплодируя, вставая как один, голосуя - в кадрах хроники - масса, толпа, коллективы, заполняющие залы. По команде они поднимали и опускали руки, безудержно хлопали, опасливо поглядывая по сторонам, чтобы не кончить хлопать первым. И вновь, через столетие, ожили гоголевские персонажи, "которые имеют такую мутную, пепельную наружность, как день, когда нет на не небе ни бури, ни солнца, а просто ни то, ни се", чьи "чувства не отражались в чертах портрета". И "призрак пустоты виделся во всем", всюду "тупоумие, бессильная, дряхлая бездарность"; всюду - "рука, принадлежавшая грубо сделанному автомату", "сюда не заходит будущее, здесь все тишина и отставка". Но когда никто не видит, от официальной отделялась тайная, невидимая миру жизнь, которая и была настоящей. Двойственность жизни, поступков, мыслей, слов, поведения стала в стране нормой существования.