Цитаты из книги Морфий

я буду бороться с египетской тьмой ровно столько, сколько судьба продержит меня здесь в глуши

Спасибо морфию, он меня избавил от нее. Вместо нее — морфий.

Вредны ли эти сны? О нет. После них я встаю сильным и бодрым. И работаю хорошо. У меня даже появился интерес, а раньше его не было. Да и мудрено, все мои мысли были сосредоточены на бывшей жене моей.

А теперь я спокоен.

Я спокоен.

... за тридцать копеек бравшийся вас брить во всякое время, за исключением дней праздничных коими изобилует отечество мое.

"Когда мне полегчает, запишу свои ужасные впечатления"

"...цивилизация, Вавилон, Невский проспект"

Далеко, далеко взъерошенная буйная Москва.

— П… по вашим дорогам, — заговорил я деревянными синенькими губами, — нужно п... привыкнуть ездить... И при этом злобно почему-то уставился на возницу, хотя он, собственно, и не был виноват в такой дороге. — Эх... товарищ доктор, — отозвался возница, тоже еле шевеля губами под светлыми усишками, — пятнадцать годов езжу, а все привыкнуть не могу.

"Все двадцать четыре года моей жизни я прожил в громадном городе и думал, что вьюга воет только в романах. Оказалось: она воет на самом деле".

«[...] одиночество - это важные, значительные мысли, это созерцание, спокойствие, мудрость...» ("Морфий")

Пробором никого не прельстишь в тридцати верстах от железного пути.

"Пропавший глаз"

Хорошо болеть. Чтобы был жар. Чтобы все забылось. Полежать, отдохнуть, но только, храни Бог, не сейчас!.

Я вдруг вспомнил кой-какие рассказы и почему-то почувствовал злобу на Льва Толстого.
«Ему хорошо было в Ясной Поляне, – думал я, – его небось не возили к умирающим…»

"Врач способен победить любую инфекцию в теле, но скальпель и лекарства абсолютно бессильны перед вирусом человеческого невежества."

"Романтика названия быстро разбивается о грязный быт: звездная сыпь оказалась лишь клеймом тотальной деревенской темноты."

"Самый страшный симптом этой болезни кроется не на коже, а в пугающем спокойствии, с которым человек готов передать эту заразу своим детям."

Прощай, прощай надолго, золото-красный Большой театр. Москва, витрины... ах, прощай.

И много лет оно висело у меня в спальне в Мурьине, потом странствовало со мной. Наконец, обветшало, стерлось, продырявилось и наконец исчезло, как стираются и исчезают воспоминания.