В раблезианском стиле
Роман представляет собой книгу в книге. Том Сплинтер - транссексуал и путешественник - сочинил памфлет-апокриф о своём приятеле Георгии (Жоре) Елисеевиче Жирняго - "хватком смоквенском беллетристе, перебравшемся в первопрестольную Смокву из Петрославля". Он является представителем семейства Жирняго, чей род восходит к "не менее продувному петрославльскому вельможе начала XVIII века Петру Аристарховичу Жирняго, получившему дворянство в награду за подлость". Пётр Аристархович "в доаристократический свой период звался как-то совсем незатейливо — Петров, Петраков, Петрищев, Петрухин — что-то в этом духе... он..., заполучивши дворянство, собственноручно вымарал в церковных архивах все сведения о венчаниях, крещениях и отпеваниях, относившихся к его линии. Ему хотелось начать жизнь с нуля. И он это сделал. Нулём, то есть обращённым в нуль посредством мученического убиения, оказался царский сын". Фамилия на редкость соответствует внешнему виду мужчин этого рода: "сбитые из грубых узлов жира, корытообразные лики" и бесформенные тела.
Том Сплинтер некогда был женщиной, работал(а) лаборанткой, потом сочинял(а) беллетристику, но от одного очень авторитетного лица литературы, "схлопотал(а) в свой адрес такой диагноз: ты — писатель Смоквы-державы, и никем ты больше уже не будешь" и круто переменила жизнь: пол (на мужской), профессию (на актёрскую), место жительства (на Аргентину и другие страны). Спустя время опять нашёлся любитель "навешивать ярлыки": "импресарио... сказал... : ты — классный актер, Том, и никем ты больше уже не будешь". И Том взялся за роман-памфлет о Жоре Жирняго, сочиняя его в антрактах между действиями спектакля.
Язык у Тома - "смесь французского с нижегородским", т. е. лексикон XVII-XIX века перемежается разговорными словечками современности:
Ярлыки следует всенепременнейше принимать к сведению. Ежели вы скачете себе вольно по лесам и долам «неизвестным науке зверем», то есть не заполучившим заранее заготовленную инвентаризационную бирку, — ваше дело, разумеется, швах и полный крандец.
Семейство Жирняго породило вереницу малоприятных типов:
Гениальной чертой представителей рода Жирняго (возможно, ген нездоровой полноты и ген здоровой изворотливости явились в их случае строго-сочетанными) было умение усесться на правильную полочку. То есть: на ту, которая находится в непосредственной близости к ГБ
Под ГБ имеются в виду не "государственная безопасность", как можно подумать в первую очередь, и не «Господь Бог», а «Главнейшие Блага». "За три столетия, которые насчитывал этот род, в безумной стране не прекращались безумные преобразования", но "какая бы эпоха ни наступала... всякий раз очередной Жирняго, бывший до того фаворитом правителя низвергнутого... вовсе не впадал в немилость, а наоборот: становился, как ни в чем не бывало, фаворитом правителя воцарившегося".
Наиболее ловкой фигурой рода был А. Н. Ж. - Армагеддон Никандрович Жирняго, Народный Писатель. Он был известен в 1930-40-е годы "своей громоздкой верноподданической эпопеей", в которой "современный ему супердеспот, Кормчий-Кормилец, благодаря ловкой параллели со знаменитым во времена оны тираном-реформатором, был облобызован-облизан". Но "главной причиной известности А. Н. Ж. стали бесчисленные о нём анекдоты (в которых, как ни странно, чувствовалась большая доля почтения), живописавшие, буквально, мифологическую разнузданность его чревоугодия".
Марина Палей написала книгу в раблезинском стиле: множество эпитетов, метафор. Если описывается полная фигура персонажа, то такими словами: "
Живот А. Н. Ж., легко вмещавший и корову, и быка, и кривого пастуха, не только внушал толпе трепет священный, но и основывал бесспорное право Писателя ручкаться, обниматься и лобызаться с самим Кормчим-Кормильцем: титан к титану, кирпич на кирпич, ворон ворону аппетит не испортит.
В книге описываются отечественные реалии: Пётр Первый и его эпоха, Петербург и Москва, сталинское время, писатели Алексей Николаевич Толстой, Валентин Катаев, Варлам Шаламов, нобелевские лауреаты Бунин, Солженицын, постперестроечная Россия.
Жора Жирняго, будучи беллетристом, тоже пишет книгу - о переводчице Ренате, которая знала английский, французский, испанский и португальский языки, и это уже третья книга в книге.
Читается книга не взахлёб, так как написано многословно, витиевато. Всем подряд рекомендовать к прочтению не стоит. Рассчитано на любителя изящной словесности и сатиры.
2 понравилось
