Quo Vadis

У меня не раз появлялась мысль — почему злодейство, даже у таких могущественных особ, как император, и, как он, уверенное в своей безнаказанности, всегда тщится соблюсти видимость справедливости и добродетели? К чему эти усилия? Убить брата, мать и жену — это, по-моему, деяния, достойные азиатского царька, а не римского императора; но, случись такое со мной, я бы не писал сенату оправдательных писем. А Нерон пишет — Нерон заботится о приличиях, потому что Нерон трус. Но вот Тиберий же не был трусом и тоже старался оправдаться в каждом своем поступке. Почему это происходит? Что за удивительная вынужденная дань, приносимая злом добродетели? И знаешь, что я думаю? Происходит такое, по-моему, оттого, что поступки эти безобразны, а добродетель прекрасна.

... Во всём саду воцарился вечерний покой.
Покой этот поразил Петрония, особенно покой в людях. От лиц Помпонии, старика Авла, мальчика и Лигии исходило нечто такое, чего он никогда не видел на тех лицах, которые его окружали каждый день, а вернее, каждую ночь, — в них были свет, умиротворённость и ясность, видимо, от той жизни, которую все они здесь вели. И с лёгким удивлением он подумал, что, оказывается, могут существовать красота и наслаждение, которых он, вечно ищущий красоты и наслаждения, не знает. Не в силах скрыть эту мысль, он сказал Помпонии:
— Я думаю о том, насколько отличается ваш мир от того мира, которым правит наш Нерон.
Она подняла своё небольшое лицо к закатному небу и ответила с удивительной простотой:
— Миром правит не Нерон, а Бог.

''....- О, Лигия, нежная и прекрасная владычица моих грез. Мое сердце уносится в небесные дали, когда я слышу твое дыхание. В твоих глазах вечность и бесконечность танцуют танец любви! Кровь в моих жилах кипит, когда я вижу следы твоих нежных ног на песке. За один волос с твоей головы я готов по капле отдать каждую каплю своей молодой крови...

• О, Марк, я страшусь и ликую. Я буду любить до конца жизни только тебя и Христа, в моих глазах свет, я знаю, нас ждет небесное блаженство и земные муки - но я не страшусь этого. Со мной ты, и со мной он...

  И солнце играет на ее прекрасных волосах, в ее глазах, на его тунике, обрамляющей стройное мускулистое тело...''

Теперь он понимал, что только у христиан есть новые основы жизни, но ему казалось, что вскоре от христиан и следа не останется. И что тогда?
Шутовской хоровод будет нестись и дальше под предводительством Нерона, а коль Нерон сгинет, найдется второй такой же или еще худший, ибо при таком народе и таких патрициях нет никакой надежды, что найдется лучший. Будет новая оргия, и, наверно, еще более мерзкая и безобразная.
Но ведь оргия не может длиться вечно, после нее надо идти спать, ну хоть бы просто от усталости.

Тысячи людей днем и ночью с воем бегали по улицам, ища жертв среди руин, в печных трубах, в подвалах. Возле тюрем жгли костры и вокруг бочек с вином устраивались вакхические пирушки и пляски. По вечерам народ с упоением слушал громоподобное рычанье, от которого весь город гудел. Тюрьмы были переполнены тысячами узников, но каждый день чернь и преторианцы пригоняли новых. Жалость исчезла. Люди, казалось, разучились говорить и, одержимые безумием, помнили только возглас: «Христиан ко львам!» Наступили неслыханно знойные дни и такие душные ночи, каких никогда еще не бывало, — чудилось, сам воздух насыщен безумием, кровью, насилием.