Мертвые души

Русь, куда же несёшься ты?

О моя юность! о моя свежесть!

И майор Ковалев с тех пор прогуливался, как ни в чем не бывало, и на Невском проспекте, и в театрах, и везде. И нос тоже, как ни в чем не бывало, сидел на его лице, не показывая даже вида, чтобы отлучался по сторонам.

Сделайте милость, - произнес Ковалев умоляющим голосом, - нет ли средства? как-нибудь приставьте: хоть не хорошо, лишь бы только держался; я даже могу его слегка подпирать рукою в опасных случаях.

Нужно заметить, что Ковалев был чрезвычайно обидчивый человек. Он мог простить все, что ни говорили о нем самом, но никак не извинял, если это относилось к чину или званию.

- Я не понимаю, как вы находите место шуткам, - сказал он с сердцем, - разве вы не видите, что у меня именно нет того, чем бы я мог понюхать?

Вы посудите, в самом деле, как же мне быть без такой заметной части тела? Это не то, что какой-нибудь мизинный палец на ноге, которую я в сапог - и никто не увидит, если его нет.

Он оборотился с тем, чтобы напрямик сказать господину в мундире, что только прикинулся статским советником, что он плут и подлец и что он больше ничего, как только его собственный нос... Но носа уже не было: он успел ускакать, вероятно опять к кому-нибудь с визитом.

Нос посмотрел на майора, и брови его несколько нахмурились.

• Вы ошибаетесь, милостивый государь. Я сам по себе. Притом между нами не может быть никаких тесных отношений. Судя по пуговицам вашего вицмундира, вы должны служить по другому ведомству.

А по всем приметам должно быть происшествие несбыточное: ибо хлеб - дело печеное, а нос совсем не то.