Хлеб на каждый день

Римма Коваленко, как следует из ее библиографии, писала в основном повести и рассказы.

«Хлеб на каждый день» (1984) – похоже, единственный ее роман, и по нему видно – к большому формату душа у нее и впрямь не лежала. Начала писать для подростков, тем же и закончила. Связь с подростковой литературой не прошла даром, приметы ее заметны и в «Хлебе на каждый день (тут и некоторая упрощенность подачи, прямолинейность мысли, что необязательно плохо, и тяга вообще к молодым персонажам, к началу их самостоятельной жизни).

«Хлеб на каждый день» - не шедевр. Наоборот, рядовое произведение советской прозы. Наверняка книжка эта с довольно невзрачной обложкой стояла на прилавке обычного магазина и распространялась без всякого блата и предварительной сдачи макулатуры, не то, что романы Фенимора Купера, Жоржа Сименона или толстые синие томики «Английского детектива».

Итак, производственный роман, почти классический, но в чем-то и своеобразный.

Своей типичностью он и хорош. Она задает формат, оправдывает ожидания. Нас приучили к неожиданностям. Тогда мода была иная. Покупая, знал уже примерно про что. Предпонимание, не мешавшее однако, внимательному чтению.

Нынче принято ругать производственный роман. «Дико и смешно» - про завод. Но так узко, в духе Хейли – показать, как и что работает (сама Коваленко словами одной из героинь книги – Зойки, режиссера-документалиста в романе от такого подхода открещивается), производственный роман в идеале никогда выглядеть и не должен. В поздней марксистской философии понятие «производство» стало практически синонимично действительности, бытию, реальности, находящейся в процессе становления, развития. Поэтому настоящий производственный роман не ограничивался стенами цеха, да и вообще не обязательно локализовался в сфере промышленности. Производство есть везде – это специфический способ существования социальной действительности, в узком смысле - советского общества: изменение окружающих условий, изменение самого себя, производство человека человеком.

В ранних текстах производственного романа в трактовке производства преобладал позитивный аксиологический окрас: победа, улучшение, преображение. В 60-80-е годы бравурная риторика под выветрилась: жизнь есть, а вот с эпическими победами негусто, измельчали виктории. Восприятие стало трезвым и диалектичным: раз производство – это сам процесс жизни, стало быть, не все в нем просто: конфликт, противоречие, прогресс-регресс. Об этом стало принято говорить, даже должно – семена и плевелы не разделяются сами собой. Тут надо еще разобраться.

Роман Коваленко оригинален тем, что в центре его необычный для производственного романа поворот темы, в книге, впрочем, так и не решенный, - проблема перепроизводства, а не нехватки. Жить стало не то чтобы веселей, но определенно лучше. Хлеба стало много и он потерял свою ценность. План приходится добирать сухарями и изделиями кондитерского цеха. Но за этой чисто производственной задачей стоит проблематика более обширного плана – в жизни (которая неизбежно усложняется) – потерялось что-то простое и важное, определенное, а ведь хлеб – лекарство от безумия. Жизнь становится все запутаннее. Настолько, что человеку одному и не разобраться.

Этот вопрос «что дальше?» волновал советское общество в последние десятилетия его существования. Ответа не было. Его следовало искать (что, как мы знаем теперь, так и не сделали). Вполне объяснимо не могла и Коваленко дать на него конкретный, исчерпывающий ответ. Ограничилась общей сентенцией.

Что делать? Продолжать жить дальше, искать новые цели.

Рекомендациями отдельных героев, в своих приоритетах разобравшихся: «Если варишь – то вари. Если работаешь, то работай. Если любишь, то люби».

Четкого ответа Коваленко не могла дать и по другой причине. «Хлеб на каждый день» - роман не того рода, который призван выстроить масштабную идеологию. Это роман бытовой, семейный, не чуждый в довольно большой степени мелодраме. Он о людях, а не об идеях, хотя выходов на мировоззренческие высоты в нем достаточно. Текст вообще трехслойный – смысложизненный (за него отвечают фигуры руководителей хлебокомбината (нынешний – Полуянов, бывший - Старостин)), профессиональный и бытовой.

Текст Коваленко замечателен тем, что он принадлежит к высшему роду литературы, не то чтобы по результатам и воздействию, а по уровню авторского самосознания. Коваленко не просто что-то рассказывает, она сознательно организует повествование определенным образом, представляя каким должен получиться итоговый результат.

В тексте, как минимум, присутствуют два разъяснения по поводу избранного метода и формы.

Одно из них отражает формальную, техническую сторону текста: Единого «сюжета не будет, как нет его и в жизни. Вернее есть, не один, а двадцать два или пятьдесят, они сталкиваются, некоторые взаимоуничтожаются, а иные обрываются на самом интересном месте».

Другое выражает общую этическую задачу: «Помогать человеку, заботиться о нем, обучать не для того, чтобы просто прибавить ему знаний, а для того, чтобы он стал лучше и счастливей».

Читая роман сейчас, так и рискуешь застрять в аллегориях. Время действия книги, если не ошибаюсь, где-то в районе Олимпийского 80-го года. Это сейчас кажется, что люди тогда только и играли в кошки-мышки с КГБ и партийными. В романе Коваленко, люди едут утром на хлебокомбинат, думают о том, как обустроить личную жизнь и вообще не чувствуют железной длани партии (в книге о ней нет ни единого упоминания, в ней) – больше экономических задач, так сидят наверное и на совещаниях акционерных обществ – улучшить качество, перестроить производство. Но если вернуться к аллегориям, в воздухе витает дух перемен. Не того рода, о которых пели - «перемен требуют наши сердца», а просто перемен, нормальных, человеческих, естественных. Полуянов – директор хлебокомбината пребывает в некоей прострации и кризисе: времена меняются, а он за ними не поспевает, не понимает их. С детства мечтал печь хлеб, а тут такая незадача – люди настолько хорошо зажили, что одни стали следовать заветам Марии-Антуанетты, а другие – заботиться о фигуре. Если перевести это на язык высокой политики, то из романа получится развернутый рассказ о запросе на сменяемость власти. Причем исходящий от самой власти. Ни главный инженер Костин, ни Полуянов не хотят продолжать по старинке, а как по-новому не знают. Должны прийти другие люди, с другой психологией, с другим мировоззрением, видением реальности.

Но что я все об абстракциях... Какой советский роман ни откроешь – все про личную жизнь. Вот и здесь герои основательно запутались в своей судьбе, да так, что сценаристы латиноамериканских сериалов обзавидуются. Взять одну только линию инженера Костина: ушел от жены ради другой женщины, а та с ним не сошлась, ибо слишком умна для этого, а тут в него по уши влюбляется еще одна. И вот он заперт в какой-то момент в этом женском треугольнике обожания, ненависти, скепсиса.

Рядом сложные ветвящиеся и переплетающиеся семейные линии Старостина и Полуянова.

В романе нет абсолютно счастливых и положительных персонажей. Но в книге нет и явных злодеев (разве что очевидный неположительный Костин, которого за глаза на комбинате кличут Ноликом). Все - кто с двойным дном, кто с изъяном. Личная и семейная жизнь каждого, как и в реальности, лишена привычной нам лакированной литературной устойчивости, далека от того отлаженного идеального механизма порядка, о котором мечтает Полуянов. Женщина – мечта Людмила бесконечно одинока в постоянно вьющейся вокруг нее компании. За образом советского эффективного менеджера – начальника кондитерского цеха Филимонова скрывается застенчивый отец семейства (три ребенка и никакой жены на горизонте). Читатель в полном соответствии с заявленным Коваленко методом многосюжетности переходит от одного действующего лица к другому. Постепенно из этой сложной мозаики индивидуальных судеб слагается целостная картина жизни, незаконченной, неопределенной, развивающейся. Невероятное разнообразие судеб, характеров, микропортретов. Но читать все это в отличие от современной прозы не надоедает. Может быть, потому что там есть утраченное ныне неподдельное чувство друг к другу. Одно письмо Зойки к своему приемному отцу Старостину с легкостью перетянет все пуды современной литературы. Ты не чувствуешь в чередовании действующих лиц механического нагнетания объема, напротив ощутим неподдельный интерес к каждому. Но за скомканностью личного, за «покоем чистых стирок и вкусных обедов» проскальзывает общая логика жизни: годы идут, и ты видишь как просыпается легкомысленность молодости сперва в детях, потом во внуках. А после и у них начинается жизнь, и они, вчерашние мотыльки, становятся в чем-то похожи на тебя, старика.

Вроде ничего нового. Но как строго, стройно, крепко, классично.

Получается книга обо всем – тот самый чаемый производственный роман. Но в этом стремлении охватить все – главная трудность. Творческая неудача Зойки, бьющейся над неудачными сценариями ее будущего документального фильма о комбинате - завуалированное признание автора читателю в том, что объять в одном романе жизнь, пусть и сосредоточенную в пределах одного завода – невозможно.

Но основную мысль сформулировать и донести удалось. Чем люди живы? Как замечает начальник цеха Доля – люди работают для того чтобы создать что-нибудь. Семью, детей, хлеб, комбинат, свою собственную жизнь. Ему невольно вторит директор Полуянов: «Внуки когда-нибудь спросят: как ты боролся дед за нашу идею? Он им ответит: хлебом людей кормил. Понятно? И отстаньте от меня».