Письма ссыльного литератора

Отрывок:

М. В. Туфанова — А. В. Туфанову

Дорогой, Сашенька!

Получила сегодня и день тому назад твои письма. Пишу тебе о наших новостях. За неделю до лекции я прямо со службы поехала в консерваторию купить билет. Заплатила рубль. Место 6<-го> ряда No 1 на балконе в Малом зале Консерватории. Начало ровно в 8 ч<асов>. У него еще лекция 18<-го>, и я жалела, что не взяла билет и на 18/V, да мне и не особенно хотелось идти вторично, особенно, когда я услыхала его и убедилась, что хоть до Кони ему еще и далеко, но все-таки с балкона его слышно плохо, но в первом ряду балкона слушать можно. А помнишь, Кони говорил, так и из первых рядов его не было слышно. Но я довольна осталась лекцией его. <...> Студенчества полно, и медики, и педагоги, так как он оба эти вопроса затрагивает. Он говорит, что если соединяются одновременно призвание, наклонность и образование, тогда, быть может, только и настоящий врач, и педагог, и инженер, но нынче большей частью идут не по призванию и по наклонности, а куда придется, или куда примут, а если не удастся никуда, тогда идут в педвуз, но можете себе представить, какой из него выйдет педагог. Но в то же время, он говорит, бояться нужно гениальности, т<ак> к<ак> гений самоуверен и большей частью не движется вперед, как говорил когда-то один профессор.

Врачей зовет он поистине святыми и подвижниками, даже во время их учения. Как он сам, бывало, изучал на медицинском фак<ульте>те две позеленевших тухлых человеческих ноги, и тогда только он узнал труд настоящий, человеческий. Но я тебе добавлю, что на врачей-мужчин неудивительно, на женщин я удивляюсь, как у них хватило настойчивости превозмочь все это.

Но чтоб услышать сколько-нибудь всем, нужно было встать и слушать стоя. Я после службы утомилась очень и под конец уж начала дремать, как помнишь ты, бывало, дремал в театрах так же после службы. А помнишь ли доклад А. Белого, как Эндер подошел к тебе порассуждать о нем, а ты проспал и ничего не слышал.

Но в этот самый вечер совершилось великое печальное со? бытие. Оно так неожиданно и поразит тебя. Скончался наш ве? ликий, неоцененный в жизни и неповторимый художник Казимир Северинович Малевич! Родился он в 1878 году, ему 58 лет. 2 месяца болел каким-то раком. А я никогда газет почти что не читаю, а тут взяла газету «Красную» и сразу бросился в глаза столбец, где было извещение о его смерти. Меня так поразило это, что я отложила газету для дома, чтобы прочитать потом об этом как следует. И в тот же вечер после обеда в 10 час вечера 17/V поехала искать Союз Художников, ул. Герцена, дом 11/6. <...> Там сказали, что он еще дома. Мы пошли на квартиру Малевича. Пришли к дверям, я жду, еще там кто-то идет по лестнице, подходят и гово<рят:> не заперто, входите. Там встретила прислуга нас. Тот полон зал, где мы с тобою были и пили чай. Посреди зала стоит «супрематистский гроб», поверить трудно, в нем лежит Малевич, кругом цветы и ленты и его портрет, около гроба сидит едва жива старушка-мать, уж очень старая, седая, сидит и плачет. А жены не видно, она в кабинете его, с ней дурно. Без слез не могу писать. На стенах кругом развешаны его картины. Там были все художники и между прочим Дан<иил> [Хармс], стоял немного впереди меня. Я думала, что ошибаюсь, но когда я подошла ко гробу, около него лежал листок бумаги со стихотворением [Хармса] «На смерть Малевича». Прочитала, он пишет так же, как и раньше писал. Весь вечер лилися звуки музыки — рояль, и была гражданская панихида.

Малевич лежит худой и бледный, с длинной черной бородой и в длинной белой подпоясанной рубашке русской до колена, и в черных, из плотного и толстого сатина брюках. Гроб не покрыт ничем. По обе стороны у гроба, должно быть, по польскому обычаю стоят тарелки, полные цветочных головок. Продолжение пошлю в след<ующем> письме. <...>

Приписки на полях: Слез не могу унять, как вспомню про смерть Малевича.

Пальто все сняли, и я тоже. Домой вернулась в 1 часу, ночь светлая. <...> 20/V — <19>35.

М. В. Туфанова — А. В. Туфанову

<22 мая 19351> Продолжаю, Сашенька, тебе письмо, приготовленное вчера для отправки, решил лучше послать заказным, чем посылать два письма, вдруг бы ты сначала получил конец событий, а потом начало, а заказным получишь все сразу. <...> Гражданская панихида вечером 17/V состояла из музыки — рояль (при мне речей не было). Представить себе не могу без слез искусства, положенного в супрематический гроб, ужасная тяжелая картина, а с этим соединяется еще печаль о том, что ты друзей своих уж больше не увидишь. Потом все разошлись после панихиды. А 18/V объявили гражданскую панихиду в 5 час<ов> веч<ера>, а я прямо со службы поехала в 4 ч<аса> 45 мин<ут> на 23 No до ул. Герцена, пришла уж в Дом Художника, его туда уже перенесли из дома с цветами и картинами, с портретом и венками, и гроб его стоял поперек комнаты так, чтобы лицо его было всем видно, я видела его хорошо. Вхожу туда, сначала раздеваюсь, как все (днем было очень жарко, было много солнца, а утро было пасмурно, и я одела галоши и драп<овое> пальто), и слышу снова, как и вчера у него дома, музыку, потом узнала я, играл симфонию новую какой-то ленинградский композитор. Кончилась музыка, и говорили речи, поляк один, ему ровесник, говорил о «русский искусства», и смерти и самоотверженной подвижнический жизни великого художника-супрематиста Malevitha, что им много сделано для искусства, что художники его должны изучать, что сделан им тот шаг, без которого не двинуться вперед искусству. Потом говорил Исаков художник и еще двое. Из присутствующих на переднем плане был Дан<иил> [Хармс], он же, главным образом, принимал участие в похоронах. По окончании панихиды сняли Malevitha в кругу картин своих, цветов и публики, потом [Хармс] и др<угие> художники заколотили в гроб и вынесли с венками и цветами супрематиста на своих плечах, поставили на автомобиль, украшенный красным кумачом, и с духовым оркестром в сопровождении почитателей его процессия двинулась по Невскому к Московскому вокзалу, а т<ак> к<ак> день был выходной, то публика гуляющая стояла шпалерами на тротуарах и многие смотрели в окна. К вокзалу подошли к 8 часам и задними дворами проехали к вагону товарному, стоящему в тупике. В вагоне приготовлен был тесовый ящик, украшенный елками, туда поставили супрематический гроб с останками великого супрематист<а>, безвременно погибшего. Я все старалась не упустить момента, но внимание мое отвлек автомобиль, на котором его везли, он все передвигался к вагону так, чтобы удобнее ему подъехать для того, чтобы с него передавать венки, а когда я вспомнила об этом моменте, то все уж сделали и стали ящик тесовый заколачивать опять художники же сами. Подъехал поезд, прицепил вагон и повез его еще по перрону. Один из распорядителей просил не расходиться всех провожающих, нас всех должны вместе пропустить на перрон. Все побежали на I платформу почему-то, а видно надпись No 21 на Москву идет в 22 ч<асов> 00 <минут>, все видели ту надпись на платформе No 5, а пробежали мимо, как угорелые. Пришли туда, всех пропустили, потом опять обратно на 5-ю, там обещали пропустить тогда, как пройдет публика, а то сомнут нас всех. Но поезд подали, а вагон Малевича был последним, нам и не надо было двигаться вперед, и мать его, жена и дочки две, одну с тобой мы видели, и делегаты из Союза приехали в Москву в вагоне пассажирском последний раз с Малевичем, и чтоб ему уже больше не вернуться домой обратно. А 19-го его предали кремации и превратили в прах и в дым, замуровали в урну. Теперь уж нет его, не страшен никому. Но до вокзала [Хармс] не провожал и на вокзале его не было. Посадили жену, детей и мать в вагон после прощальной речи Малевичу, и делегаты сели, и ровно в 10 час<ов> вечера траурный поезд с черным квадратом в рамке на вагоне его двинулся. Я проводила поезд, как всегда, пока он совсем из виду скрылся. Прощай, Малевич! Он начал теперь жизнь новую. Сашенька, все тебе подробно я описала. 12 ч<асов> ночи. 22/V. Пиши. Целую. Люб<ящая> тебя жена Мария Туфанова.

216 А. В. Туфанов — М. В. Туфановой

No 35 23/V <19>35 г<ода> Дорогая моя Мусинька,

получил сегодня твое письмо от 20 мая и начну ответ строками успокоения. Мал<евич> как крупный художник на память, насколько мне известно, картин никому не рисовал. Помню, когда я был у него в последний раз, он рисовал портрет матери ей на память. Но у нас с тобой есть, пожалуй, ценнее картины: его книга на нем<ецком> яз<ыке> (он был ведь теоретик, как я) и автограф на книге. Разыщи ее и припрячь, как ценность.

С большим наслаждением, милый Мус, читал твое письмо, верное лучшим семейным традициям у поэтов и художников. Ты, конечно, тысячу раз права в своих суждениях о том, на что я должен тратить «золотое время». Я смотрю на канцелярскую работу и на корректуру, как на временную; могу сказать себе в оправдание. Но позволь мне сделать оптимистическую поправку насчет нашей жизни. Не «позади», Мус мой, а впереди наша жизнь. Фет <в> 75 л<ет> за час до смерти писал. Малевич, вероятно, за час до смерти рисовал. Шекспир свои гениальные произведения (гамлетовского периода) создал в последние годы своей жизни. Многие из известных писателей Европы в первый раз печатанные стали к 50 годам. Так что ты написала письмо бодрое, а я вношу поправки бодрые. Большое спасибо тебе за поэтические строки о лаврах и цветах и араукарий, а идея твоя купить лавровый куст в Ботаническом мне очень понравилась. Как только осуществишь — напиши мне. Я думаю, что он выживет у тебя в комнате до моего приезда. (...)

20 мая 1935 года А. В. Туфанов написал стихотворение «На смерть художника Малевича» (оно приведено в комментариях Т.М. Двинятиной и А.В. Крусанова к цитированным письмам):

И жил он в долине лазурной,
Встречая час золотой;
Века измеряя (до урны!)
При солнце цвел красотой.
На радуги мир разлагая,
Хотел бесполезным быть;
И, формой отцветшей играя,
Он ей говорил: не быть.
И даже с фарфора без цели
Весь мир у него играл;
По кругу при влажной метели
Он в радуге образ искал.
О, милые чайки залива!
Вот жизни растаял дым,
Поете причет над ивой,
Над пеплом, чтоб стал голубым;
Чтоб криком своим журавлиным
Природа звала к звездам
Мечту об отлете — клином
Скитаться в пространствах всегда.