Ледяная принцесса

Анника раньше с радостью шла на работу, но это закончилось с появлением Мелльберга. И не только из-за того, что этот обормот всегда вел себя нагло. Он, кроме того, считал себя божьим даром для женщин, а результат его заблуждений Анника в первую очередь ощутила на себе. Двусмысленные намеки, щипки за попу, похабные высказывания — лишь малая доля того, что ей теперь приходилось терпеть на рабочем месте. Но что в Мелльберге казалось ей особенно омерзительным, так это его кошмарная прическа, которую он изобрел для прикрытия лысины. Он отрастил волосы по бокам головы до максимально возможной длины, а потом зачесывал их наверх и укладывал в конструкцию, которая больше всего смахивала на заброшенное воронье гнездо.
Ее передернуло от мысли, как вся эта штуковина будет выглядеть в разворошенном виде. Но слава богу, она была избавлена от необходимости любоваться этим зрелищем.

Эрика все еще не обрела свою веру, и для нее церковь оставалась красивой постройкой, средоточием традиций, и ничем больше. Проповеди, которые она помнила с детства, не заронили в душу никакого желания обращаться к вере. В них очень часто говорилось об аде и грехе и как-то очень мало о светлой Божьей правде. Эрика знала, что эта правда есть, но ей никогда не доставалось хоть немного. С тех пор многое изменилось. Теперь перед алтарем стояла женщина, одетая в рясу, и вместо того, чтобы напоминать о вечном грехе и проклятии, она говорила о свете, надежде и любви. И Эрике стало жаль, что с таким светлым восприятием Бога она не встретилась в детстве.

— Ну а сын — тот самый, который пропал? Что госпожа знает про него? Могло его что-то связывать с Карлгренами?
— Ну да, думаешь одно — выходит по-другому. Паршивый был мальчишка: вечно пытался стянуть у нас в кондитерской булочки. Но как-то мой муж его застукал и поучил уму-разуму. И хорошо поучил, должна сказать. Потом, ясное дело, на всех парах примчалась Нелли, чихвостила нас на все корки, грозилась сдать мужа в полицию. Но он ее быстро утихомирил, когда спокойно так объяснил, что есть свидетели, которые видели, как он крал, так что, пожалуйста, госпожа Лоренс, зовите легавых, пусть послушают.

— Пусть он не беспокоится. Я прекрасно знаю, что это ему не очень по вкусу. Но он понимает, что в старости имеешь полное право на старческие причуды.
— Причуды?
— Если хочешь быть хоть немного интересной, приходится быть эксцентричной. Иначе станешь обыкновенной, никому не нужной старой каргой. Понимает он?
— Но почему Санта-Клаусы?
Этого Патрик действительно не понимал, и госпожа Петрен терпеливо, как ребенку, взялась ему объяснять:
— Он понимает, что с Санта-Клаусами все просто здорово, потому что их надо всего лишь раз в год вынуть и расставить. А большую часть года у меня здесь так чисто, как ему и не снилось. Но когда подходит Рождество и здесь везде Санта-Клаусы, то ко мне все время забегают толпы детей, а для старой клюшки вроде меня, у которой бывает не так много гостей, — душевная радость, когда маленькие, едва начавшие жизнь человечки названивают мне в дверь, чтобы посмотреть на Санта-Клаусов

А сейчас материал все больше и больше принимал форму детектива — жанра, в котором Эрика себя совершенно не представляла. Ее интересовали люди, их взаимоотношения, психологическая мотивация, а в основе большинства детективов, как она считала, упор главным образом делался на кровавые убийства и «струйки холодного пота, стекающие по спинам». Она на дух не переваривала все эти клише и твердо знала, что хочет написать что-то совсем другое, проанализировать, как человек может отважиться на худший из грехов и отнять чужую жизнь. Так что она описывала все в хронологическом порядке, точно излагая все, что увидела и услышала, перемежая собственными впечатлениями и выводами. Ей было необходимо разобраться в материале, раскрыть его так, чтобы подойти к фактам настолько близко, насколько только возможно.