Февраль - кривые дороги

Советская литература, военная проза. Как я понимаю - художественно-документальная. Этакая смесь (вычисление пропорций на усмотрение читателя).

Сюжет: автор - военный переводчик, на фронте с 1942 года... вплоть до боев в Берлине (узнала из биографической справки). В сборнике две повести, связанных сюжетно и хронологически. "От дома до фронта" и "Февраль - кривые дороги". В первой рассказывается, как ГГ проходила подготовку на курсах военных переводчиков, в тылу, в Ставрополе. Сокурсники, преподаватели и чины военной администрации, население в виде квартирных хозяев, обслуги и прочих мелькающих. Во второй повести, которая начинается с того же момента, ГГ по окончании курсов получает распределение (или как это называется) и отправляется на фронт. Попадает она в Ржевский котел... Служебные дела и обязанности, сослуживцы, бойцы и селяне в деревнях, где останавливается подразделение, пленные немцы... Кровавая неразбериха и хаос войны.

Книжка оставляет сложные впечатления. Что, в общем-то, неудивительно - автор явно писала в русле неоднозначности. Вот и чувства такие... неоднозначные. Хотя, опять же, тут еще влияние текущей обстановки и умонастроений, да уж. ((

Предтеча Алексиевич. Показ войны и фронтовых буден с непарадной, неофициальной стороны... В смысле - упор на повседневность, мельчайшие детали и особенности быта, сложившихся порядков и отношений. С упором на женский взгляд. Ну вот разве что Алексиевич записывала рассказы женщин-фронтовичек (ну или развивала и придумывала художественно, как она сейчас заявляет), а автор писала на основании собственного военного опыта. Хотя тоже что-то художественно придумывала и развивала. В аннотации четко сказано "... во многом носит автобиографический характер". Ну, значит, где-то и не носит - логически рассуждая...

Вот лучше бы автор просто написала подробные мемуары. Было бы здорово, и получился бы документ. А так, раз это в какой-то степени художественный текст, то лично меня замучили вопросы - на хрена она это пишет? зачем, с какой целью? какой художественный эффект она хочет получить? для решения каких опять же задач? и т.д. (( Все та же пресловутая неоднозначность? Но можно ли это поименовать неоднозначностью, если, скажем, тут больше показано ожесточение и насилие по отношению к пленным немцам со стороны советских солдат, и очень мало показано насилие со стороны немцев по отношению к советским гражданам? Хотя, подумав какое-то время, я опять рассуждаю, что такое впечатление складывается (лично у меня) в результате современной обстановки, когда можно, так сказать, посмотреть, как развивалась эта неоднозначность и к чему все пришло. А тогда, в 70-е, когда повесть была опубликована, все, видимо, воспринималось по-другому.

Посмотрела опять биографическую справку, разные отзывы на LiveLib. Вроде так получается, что автор изначально писала в таком духе, ну допустим... Но у нее сначала не принимали к печати эти тексты. Из-за духа. В 60-е не приняли, а в 70-е вот приняли. То есть, это уже возник такой тренд - с неоднозначностью? Надо ли так понимать, что в 70-е наше сытое и благодушное общество дружно стало почивать на лаврах, посчитав, что все уже окончательно и бесповоротно - и СССР, который мощная супердержава, и победа в войне, которая священная и героическая. А значит, можно уже предаться такой роскоши, как неоднозначность, чтобы и противник был "с человеческим лицом" (о, а действительно, как занятно получается, при таком подходе уже и язык как-то не поворачивается называть их врагами, так, противники, и уже все это на подсознательном уровне ощущается, как нечто такое спортивное... не то что вопрос жизни и смерти...), и наши были капец противоречивые... Ну и, к какому финалу это привело, мы может наблюдать в режиме реального времени. Нас уже вроде бы практически официально обвиняют в развязывании второй мировой. Процесс еще идет, возможны и далее всякие открытия. Отсюда, мыслится мне, просто напрашивается логический вывод, что неоднозначность - слишком большая роскошь, и что-то я не особо наблюдаю, чтобы сейчас кто-то практиковал эту самую неоднозначность. ((

И вот так все время - читаю книжку и сюжетные линии сами собой развиваются. Вот автор дает эпизод, как они проходят по только что занятой деревне и видят убитого молоденького солдата, который лежит босиком, а через некоторое время рисует, как проезжает подвода, до краев нагруженная сложенными парами валенок - и сразу ясно, что это после боя наши с трупов снимали валенки, типа им же они уже не нужны, а живым еще пригодятся. Ага, думаю я - в наше время это дошло до стадии "воевали против немцев с палками". Вот эпизод в несколько строк - как бы ГГ слушает рассказ своего коллеги, как он заинтересовался, пошел посмотреть, а там "расстреливали изменников", и ему сейчас не по себе. Ну, сейчас это, определенно - "заградотряды НКВД стреляли в спины бойцам". Вот автор показывает историю девушек при армии, одна машинистка при штабе, другая - все на свете, медсестра, разведчица, что придется. Они обе как бы влюблены в капитана Агашина - автор так конкретно и не указала, капитан чего, но, наверно, тоже НКВД, или Смерша, или военной разведки, как уж там. И даже одна от него забеременела. А капитан Агашин так-то особо на них внимания не обращает, он весь поглощен планированием разведопераций и боевых действий. Ну, это все естественно выглядит! Война, постоянные бои, кошмарная тяжелая обстановка, молодые мужчины и женщины... ну, они занимаются сексом... как-то по зову природы... возникают даже романы... Но сейчас-то это все звучит - "женщины на фронте сексуально обслуживали солдат и офицеров". У автора есть еще книги, в том числе и про Берлин 45-го, вот у меня просто отчетливое ощущение, что там говорится тоже что-нибудь на тему наших солдат и немок, что сейчас преобразовалось в "миллионы изнасилованных немок". Тошнотворный такой осадочек остается.

И опять, размышляю я - если автор все это показывала, то она ведь, значит, специально так все выстраивала, комбинировала? Что-то убирала, что-то добавляла - для создания художественного впечатления? Опять у меня вопрос - зачем? Вот она в финале показывает, что подразделение в очередной раз планирует прорвать немецкое окружение, чтобы дать проход нашим, оставшимся в их окружении, в результате и сами попадают в окружение, многие погибают. Автор изображает, что вот они анализировали добытые немецкие документы, обрывки радиоразговоров и пришли к выводу, что это вот такая немецкая дивизия, а следовательно, немцы специально сюда выдвинулись, чтобы устроить для нас ловушку (кстати, тут я логику так и не поняла, ну да ладно, я не военный тактик-стратег), и они сообщают об этом комиссару (кстати, правда, комиссару? так они тогда назывались? я думала - комбат какой-нибудь... ), а тот их обрывает, что не надо умничать, планы утверждены ставкой, будем их исполнять, ну и потом окружение, кровопролитные бои, ужасающий финал... То есть, выглядит так, что из-за трусости и глупости командования произошли такие тяжелые потери. Пошла посмотрела в википедию. Пишут, что Ржевская битва продолжалась полтора года! это была просто бесконечная адская мясорубка, наши и немцы там толклись туда-сюда, постоянно наступали и отступали, то одни в окружении, то другие, чудовищные потери со всех сторон... То есть, в свете этих сухих сведений, выходит, что это все продолжалось длительное время, и вряд ли одно рядовое сражение где-то в начале имело какое-то решающее значение... Тогда зачем автор выстраивает именно такой эпизод? Она хочет показать, что во всем происходящем виновато советское командование? ((

Зачем она выпячивает пленных немцев с их жалким видом и страданиями? Ну да, все так сложено, что читатель должен поневоле испытывать к ним сочувствие. А тот же капитан Агашин, который склонен не обращать на них внимания и даже в финале хотел расстрелять красивого молодого немецкого офицера - выглядит, как (кровавая гэбня) жестокий и бесчеловечный. И опять же! если бы это были просто мемуары, или скажем, дневниковые записи - все бы было понятнее. Юная девочка из интеллигентной семьи, только-только попала на фронт, идет самый тяжелый период войны - начало 1942 года, еще очень далеко до перелома, солдаты изнурены, девочка сталкивается со всем этим ужасом, у нее еще не опыта войны и тяжелых боев и окружений, у нее еще мирные реакции из совсем другой жизни. Но, извините, автор пишет художественный текст, и это вовсе не первые спонтанные впечатления, это написано сильно потом, когда уже все известно и о зверствах нацистов на оккупированных территориях и все прочее. Так зачем тогда автор допускает такой дисбаланс? Не понимаю... (( Кстати говоря, этот самый образ красивого молодого немецкого офицера - я подозреваю, что это в значительной степени художественная разработка. Вот когда ближе к финалу ему дали женскую шаль, и он все в нее кутался - тут у меня и возникло это острое подозрение. Потому что это все как-то уж один в один походит на знаменитую фотку - ну, вы знаете, там где наш боец в полушубке конвоирует молодого немца, закутанного в женскую шаль, и еще у него типа кудри блондинистые из-под шали выбиваются - все, как здесь расписано. И, опять же - вот тут картинно автор расписывает, как немец красиво и благородно отказался сотрудничать с (кровавой гэбней) капитаном Агашиным, когда тот задумал, чтобы немец в рупор подавал неверные команды, и капитан Агашин хотел его расстрелять, а все так стали страдать, и в результате они этого немца просто отпустили - топай, значит, к своим! Ну, тот и утопал. Но разве это не бред? соображаю я. То они тут с немцами сложно маневрируют и постоянно пытаются выцепить языка, чтобы получить какие-то сведения, такая тяжелая обстановка, опасность окружения - а тут они просто берут и отпускают "к своим" пленного немецкого офицера, который пробыл с ними в тесном контакте довольно продолжительное время и уж точно может немцам рассказать какие-то важные военные данные?

Со временем я не поняла ничего. Пошла опять посмотрела биографическую справку - опять мало что поняла. Ну, то есть, по книжке получается, что автор прибыла на фронт в феврале 1942 года. Потом 200 страниц подробного изложения с деталями быта и т.д., в финале отступление-окружение-прорыв, и вдруг получается, что прошло всего несколько дней! Чуть ли не около недели. Вот так так - чисто субъективно, так складывается ощущение, что это должно продолжаться значительно больший период. Хотя бы несколько месяцев. Как - несколько дней... Вот просто ничего в этот временной промежуток не укладывается! Если по данным википедии, которая говорит о сражении, продолжавшемся около полутора лет - это нормально соотносится. В биографической справке у автора вообще указано, что она "в марте была назначена"! Лично я напрочь во всем этом увязла. Но в марте или в феврале, по тексту выглядит так, что должно пройти.. ну, что-то около года... Иначе все очень странно. Как вот с этой машинисткой, влюбленной в капитана Агашина и беременной от него. По авторской хронологии получается, что вот ГГ прибыла на фронт - еще никто ничего не замечает и не в курсе, а через пару дней - у машинистки уже "большой выпуклый живот"! Ну ради бога... (( Если бы прошло несколько месяцев, то еще более-менее... Или взять этих селян, у которых они живут в избах. Автор показывает, как они вынуждены отступать и оставить село, что это ужасно - действительно ужасно - и потом в эпилоге долго и подробно расписывает, как она спустя двадцать лет после войны приехала в это же село, разыскала этих же селян, ну, кто в живых остался. И вроде как они ее все это время ждали... а ей все время было не по себе, что она обещала вернуться, а все чего-то никак... Но это опять же звучит довольно странно и дико в заданном автором промежутке! То есть, за два дня что ли автор и хозяйка избы так прониклись друг к другу чувствами, что спустя двадцать лет ее еще тут дожидаются... Вот если бы автор несколько месяцев, да, прожила у этой селянки, в этой избе, год прожила, тогда бы понятно звучало... К тому же, автор так изображает эту избу - теснота, жара, воняет наверняка - тут же и теленок содержится, тут же и дети друг на друге голышом лазают и справляют нужду, все такое - ну вот никак не ощущаешь, что ГГ за два дня прониклась какими-то там особо теплыми чувствами. Ощущаешь ошеломление и брезгливость - ну, а зачем автор так смачно это все расписывала, для чего? ((

В общем, странно это все, непонятно... надо бы почитать другие книжки автора, чтобы определиться. Книжек, конечно, в доступности нет - это уж само собой. (( Попадется - почитаю.

Нет, ну так-то интересный материал. Много сведений о фронтовом житье-бытье.

"И страх, и любопытство, и тщеславие отступили перед одним - спать хочется." "- Послушайте! Как по-вашему? Можно завшиветь и остаться интеллигентом?" "- Я вот рад, что вступаю в войну не щенком, а зрелым человеком. Я-то не дамся войне. Меня она не переломает... Убить, конечно, могут. Но это другое дело." "А парни разместились в трюме. Не мчишься в тачанке на врага по опаленной степи. В трюме из-под сельди плывешь обратным рейсом вдаль от фронта. К таким превращениям надо как-то примениться, не впав в уныние." "- Боже мой, что это будет, когда вы окажетесь лицом к лицу с немцем! - Грюнбах удрученно всплескивает ручками. - Вы должны заучить эти термины наизусть, как стихи. Иначе вы ничего не поймете, когда придется допрашивать. Понимаете? Как стихи! Я пристыженно киваю головой. Что тут возразишь.

• Вы когда-нибудь учили немецкие стихи? Учили? А? Читайте, читайте! - восклицает Грюнбах.

Он упоенно покачивает головой в такт стихам. Вдруг спохватившись, говорит печально: -Да, Гейне это не то что устав, конечно. Я вас понимаю. Но попробуем все же повторить с вами первый параграф устава вермахта. С самого начала. Пожалуйста. Насчет этого напрасно беспокоится маленький Грюнбах. Это невозможно забыть. Захочешь и не сможешь.

• "Наступательный дух немецкой пехоты"...

"- Я прошу вас, геноссен, помнить, что автор этого стихотворения был немцем. Когда мы победим и в Германии с фашизмом будет покончено, мы будем вправе сказать себе, что никогда, даже в годы войны и ожесточения, не переставали любить этот прекрасный язык..." "Все та же война какие-то свои вешки незримо расставляет между людьми - метит, сводит, разводит. Не поймешь. Ну да ладно, после войны разберемся." "Взорванный мост на пути. Мы обогнули его и вышли на тракт Москва-Калуга. Начались третьи сутки нашего пути. А до войны из Москвы в Калугу поезд доставлял за семь часов." "Если должна быть какая-нибудь добродетель у выпавшего на мою долю пленного немца - так это приличная дикция. Сидели мы тесно, мирно, близко, а видели друг друга из неподвижной дали - нашего вражества." "Задребезжал телефон, и Кондратьев сказал в трубку глухим, ночным голосом: "Дежурный..." - и замолк.

• Я вас понял, - сказал он приподнято. - Я вас понял, товарищ семнадцатый! Есть быть готовым!

Он положил на рычаг трубку, покрутил ручку аппарата, давая отбой, и обернулся, глядя с насмешливой озабоченностью:

• Слышали? Немецкие танки прорвались на участке Ножкино-Кокошкино. Четыре километра до нас ходу сюда.

В мозгу вспыхнула таблица, которую зубрили на курсах военных переводчиков: скорость движения немецких танков... Минут через десять, высчитала я, танки могут быть здесь.

• Так вот и живем. А вы разуваться надумали."

"- Что за народ! И продаттестат не спросили? Так кормили?

• Кормили.
• Они кого хочешь накормят. Не пожалеют."

"- Нашу дивизию тогда отвели с переднего края. Пока пополнялись, отдыхали, мне один, Валей звали, Валентин Борисович, предложил разучить с ним целую программу. Он так натренировал меня, сам специалист по этому делу, я кручу солнце, он поддерживает, за ноги через голову швыряет. Сбегались смотреть на наши тренировки. Мы уже почти к выступлению подготовились, не хуже фронтового ансамбля, а он вдруг говорит: "Маша, будь пока что моей женой". Это в том смысле, что вообще-то он женат, не свободен. А мне и насовсем-то его не требуется, не то что на пока. "Тогда, говорит, я не могу с тобой больше работать. Я за тебя берусь - у меня руки колотятся". Так и не стала акробаткой." " - Нужны проходы! - говорит Бачурин. - Мы ведь в мешке. Но пятиться назад не будем. Двинем! Предупредим действия противника. Соседей выручим - прорвем их кольцо окружения. Значит, нужно нащупать проходы - вот ваша главная задача сейчас. К танкам немецким, что стоят в Ножкино-Кокошкино я уже притерпелась. Но, оказывается, мы еще и в мешке. Тяжкий смысл этого сейчас пока, при Бачурине, и в голове не укладывается. С полковым комиссаром ни отступать, ни прозябать не будем. На запад пойдем. В это так легко, так весело верится." "Капитан Тью-тью-ников... не культурни диктор". Сперва я услышала вдалеке, словно по другой программе, голос нашего радиста, хриплый, истошный, прерываемый грохотом снарядов:

• Дай настройку! Раз-два-три-четыре-пять... Пять-четыре-три... Перехожу на прием...

Треск. Ожидание.

• Ответьте, черт вас дери! - и надсадный мат.

Кто-то подышал мне в ухо, чувствую - притаился. И вдруг вот это самое: "Капитан Тью-тью-ников... не культурни диктор". Помкомандира полка по связи Тютюнников вечно лазает под огнем, налаживает связь. Он известен всей дивизии генерала Муранова, о нем писали в дивизионной газете. И немецким радистам в частях, что стабильно стояли против дивизии Муранова, вполне возможно, известны его имя и голос." "Ближе пододвинулись темные, худые лица. Все сгрудились, заговорили:

• Мы были отошедши в соседнюю деревню. Осенью. А тут бой страшный.
• Остались на реке мертвые, покойные. Живые сюда подались.
• А мертвые все на Волге остались, где по кустам, где по ложбинам, где бог кому.
• Разве возможно их подобрать? Тут их было больше, чем кустов.
• Тут некому было хоронить, бабенки остались, да вот еще - дед.
• А молодежь где-ж делась? - спросил Савелов.
• Молодежь всю немцы угнали укрепления им строить.
• На Волге разве мертвых подберешь. А немцы за водой идти не велели.
• Солдата-покойника отпихнешь и зачерпнешь. И кровавую пили. Вода маленько течет, сочится.
• И снег пороховой ели.
• А намедни слышим: опять бой. Мертвые пошли в воду."

«…жизнь наша безгранична и непрерывна, и то, что уходит в прошлое, не обламываясь, как хвост ящерицы, даже если его больно защемить, и отдаленное имеет порой еще большую власть над нами.» Елена Ржевская

Для меня фигура Елены Моисеевны Ржевской всегда казалась яркой и чуть таинственной. Она добровольцем ушла на фронт в Великую Отечественную войну и с начала 1942 года до конца войны служила военным переводчиком в разведке. После войны стала известным писателем. В боевых подразделениях от полковой разведки до разведки фронта Елена Моисеевна во время войны владела серьезными военными секретами и прекрасно справлялась со своими обязанностями. Она награждена за это боевыми орденами и медалями. Не случайно в мае 1945 года её привлекли к расследованию самоубийства Гитлера. Она много знала. Я уверен, до самой смерти она хранила такие тайны о той войне, о которых нельзя рассказать и сейчас. Когда на днях на LL появился отзыв об очень «неоднозначном» характере повести Е. Ржевской «Февраль – кривые дороги», мне страшно захотелось её прочесть. Я почувствовал, что в этом произведении, которое раньше не читал, Елена Ржевская откроется с новой стороны. Забегая вперед, скажу, что предчувствие меня не обмануло. Я сразу стал искать книгу. Однако выяснилось, что в сети этой повести нет. Пришлось воспользоваться московской библиотекой. В паре остановок метро от дома размещается пункт книговыдачи библиотеки им. Н. Некрасова. В торговом центре, в холле второго этажа притулился этот чуждый коммерции оазис культуры. Туда-то я и пришел в поисках книги. Оказалось, что можно воспользоваться услугой по доставке томов из хранилищ библиотеки. Особенно приятно, что этот сервис предоставляется библиотекой совершенно бесплатно. Я тут же оформил заказ и всего через 4 дня уже держал в руках искомое издание.

В книге напечатаны две автобиографические повести.

Первая повесть «От дома до фронта» написана в традиционном автобиографическом жанре. В ней Елена Моисеевна рассказала о жизни своей семьи до войны и об уходе на фронт. Хорошо описана Москва начала войны. Осень 1941 года. В городе уже плохо с продуктами, с транспортом. Женщины с маленькими детьми и старики в эвакуации. Мужчины ушли добровольцами на фронт, другие работают на строительстве оборонительных сооружений на подступах к городу. Каждую ночь совершаются налеты вражеской авиации на Москву. Некоторые самолеты прорываются сквозь противовоздушную оборону и бомбят город. По тревоге люди спускаются в подвалы домов или метро. Мужчины и молодые ребята из тех, кто остался, забираются на крыши, чтобы бороться с зажигательными бомбами. Из такой столицы по разнарядке военкомата героиня повести уезжает на курсы. В бывшей кумысолечебнице Ставрополя собрали вчерашних студентов, аспирантов, чтобы подготовить очень нужных фронту военных переводчиков. Некоторые ребята оказались здесь сразу после окончания школы. Все имеют разную степень знания немецкого языка, но старательно изучают то, что преподают. Будущие военные переводчики штудируют немецкий полевой устав, книги нацистских военачальников, анализируют разные трофейные документы, доставляемые прямо с фронта. Казалось бы, парадоксом, но многие современники вспоминают, что в то время резко упал уровень патетики, официоза. Перед лицом войны все стали проще, добрее. В общении друг с другом у ребят на курсах упали в цене всякие лозунги, призывы, афоризмы. Ценились шутка, веселое слово, балагурство. Даже предвоенные песни про войну не пелись. «Дан приказ ему на запад…», «По долинам и по взгорьям…» - такие еще совсем недавно популярные песни не хотелось петь в наступившее тяжелое время. После занятий и самоподготовки, девчата затягивали старинные русские и даже блатные песни вечерами в общежитии. «От дома до фронта» - это повесть о молодежи военного времени. О трогательных фантазерах и придумщиков, еще не тронутых войной. Через два-три месяца эти парни и девушки получили свои кубики в петлицы и ушли на фронт. Кого-то из них смерть настигла в первый же день еще на подходе к линии фронта. Других вражеская пуля сразила в бою позже. А кто-то из этих ребят пройдет всю войну и с наградами на груди будет плакать от счастья в поверженном Берлине. Как бы ни сложилась их фронтовая судьба, все они - герои. И все из великого поколения победителей. Какое счастье, что у нас были, и есть такие предки!

Вторая повесть «Февраль - кривые дороги» оказалась для меня настоящим открытием. Она кардинально отличается от первой. Наверное, так же как мирная жизнь отличается от войны. Февраль 1942 года. Красная Армия, после долгого отступления и тяжелых поражений, наконец, нанесла гитлеровцам первый сокрушительный удар. Врага погнали от Москвы. Но тут выяснилось, что у наших войск ещё нет опыта наступления, необходимых навыков: не увлечься и вовремя перейти от атаки к обороне. Оперативная группа штаба армии под руководством полкового комиссара Батурина ведет разведку обстановки на участке фронта, где одна из дивизий в результате успешного наступления излишне углубилась во вражескую территорию. Таким образом линия фронта образовалась так, что дивизия попала под угрозу окружения. Задача группы Батурина - выяснить какие силы перебрасывает противник на этот участок, в каком направлении нам можно нанести удар, чтобы помочь попавшей в беду дивизии. В этот момент героиня повести прибывает в группу Батурина после курсов переводчиков. Это её первые дни на фронте. Группа работает у линии фронта, перемещается под бомбежками, обстрелами. Солдаты и офицеры переносят жуткий холод, страдают от вшей, на каждом шагу гибнут их товарищи. Для интеллигентной девушки-москвички эти дни чудовищно тяжелые. Несмотря ни на что переводчица старается хорошо выполнить свои задачи. На допросах пленных, во вражеских документах очень внимательно переводит каждое слово. Старается замечать каждую мелочь. Однажды услышанная в радиоэфире фраза позволяет разгадать замысел врага…

Конечно, повесть немного нестандартна для военной прозы 1970-х годов. Откровенностью, прямотой и обнаженностью в изображении фронтовых событий она отличается от многих произведений тех лет. Однако никакой «неоднозначности» в повествовании я не заметил. В нём Е. Ржевская проявляется как потрясающе искренний писатель. Самобытный. Жёсткий. Уверенный. Умный и внутренне свободный писатель, который создал подлинную «окопную правду».

В наше время, когда после нескольких лет разнузданной гласности маятник чуть качнулся назад, вдруг распространилось мнение, что правда о войне не нужна. Мол, ни к чему. Вся «окопная правда» о той войне может только помешать. А что, если выдать всю информацию о той тяжелой войне, то это сыграет на руку нашим зарубежным «партнерам», которые только того и ждут, чтобы переписать историю? Я никогда с этим на соглашусь. Во-первых, потому, что многие «партнеры» её уже переписали, к горькому сожалению. И это они сделали бы в любом случае. Им так выгодно. А нам предстоит с этим бороться и защищать настоящую правду. Во-вторых, я сам не раз говорил, что настоящая историческая правда всегда мешает. Только мешает она нашим противникам. В-третьих, важно, как написана эта правда. Если с добром и пониманием к воину-победителю, к нашей армии и стране, то такая правда не испугает, не помешает.

Как бы и что бы ни было в истории Великой Отечественной и Второй Мировой, в ней нет ничего такого, за что нам может быть стыдно.