Пиросмани

Пиросманашвили очень редко писал людей не его круга, и это понятно: у них были свои художники.

Звери — духовный автопортрет Пиросманашвили.

«Люблю писать животных — это друзья моего сердца», — сказал он как-то.

Предполагают, что он исполнил не менее тысячи, а скорее всего — до двух тысяч работ.

Привокзальные улицы представляли собой своего рода громадную выставку живописи Пиросманашвили: чуть ли не у каждой лавки была вывеска его работы.

Ему, человеку высокой духовной независимости, была присуща способность к «публичному одиночеству».

Временами ему становилось недостаточно кисти: он откладывал ее и работал прямо пальцами, раздавливая плотные мазки красок, стирая их, проводя широкие гладкие поверхности, нанося тончайшие красочные пленки.

Ремесленность связывает художника. Пиросманашвили был свободен.

Жизнь картины была в его руках, он обращался с ней с такой легкостью, которая была мало кому доступна.

Смелость его письма наивна и в своей наивности — гениальна.

Великолепный портрет «Сын богатого кинто» был написан за полчаса. Правда, он не большого размера, но это одно из лучших произведений Пиросманашвили.

Трезвым он почти не работал — и когда был помоложе, и особенно к концу жизни, когда его отравленный организм требовал водки, и он ничего не мог делать, не выпив.

Как раньше Пиросманашвили не смог разделить себя между лавкой и живописью, так теперь — между живописью и расчетом.

«Иногда платят машинисты и в мелочных лавках, а вообще работаю за еду...»

Сам он как-то сказал про свою работу: «Как до сих пор пахал я и сеял, так и дальше буду...»

Он существовал в людской толчее, на глазах у толпы, избавляясь от нее только ночью, но жил отдельно от всех, своей особой жизнью. У него оставалась только живопись. Она не была для него ни средством самоутверждения, ни заработка.

Тифлисские духаны были для него всем: им он отдавал свое искусство, в них текла его жизнь. Тут он ел, пил, спал, работал, общался с людьми. Когда его искали — шли по духанам. Духаны нуждались в нем, а он не мог бы просуществовать без духанов.

Жизнь его была необычна — необычна настолько, что мы вряд ли способны представить себе ее в деталях и в полноте конкретной ощутимости. Он был лишен почти всего, что составляет естественное бытие каждого человека.

Пиросманашвили любил шарманку: «Сыграйте, дорогие!..»

Племянник Пиросманашвили вспоминал, как тот рисовал «луну, звезды, ангелов, осликов, свадьбу». По этому перечню можно судить, что не все картины дошли до нас.