Мастер и Маргарита

– Бог истинный, бог всемогущий, – заговорил Никанор Иванович, – всё видит, а мне туда и дорога. В руках никогда не держал и не подозревал, какая такая валюта! Господь меня наказует за скверну мою, – с чувством продолжал Никанор Иванович, то застёгивая рубашку, то расстёгивая, то крестясь, – брал! Брал, но брал нашими, советскими! Прописывал за деньги, не спорю, бывало. Хорош и наш секретарь Пролежнев, тоже хорош! Прямо скажем, все воры в домоуправлении. Но валюты я не брал!

До чрезвычайно обострившегося слуха финдиректора вдруг донеслась отчётливая милицейская трель. Сама по себе она уж никогда не сулит ничего приятного. А когда она повторилась и к ней на помощь вступила другая, более властная и продолжительная, а затем присоединился и явственно слышный гогот, и даже какое-то улюлюкание, финдиректор сразу понял, что на улице совершилось ещё что-то скандальное и пакостное.

В самом деле, ведь не спросишь же его так: «Скажите, заключал ли я вчера с профессором чёрной магии контракт на тридцать пять тысяч рублей?» Так спрашивать не годится!

Никогда слава не придёт к тому, кто сочиняет дурные стихи.

– Не надо, товарищи, завидовать. Дач всего двадцать две, и строится еще только семь, а нас в Массолите три тысячи.

«– Мессир, вообразите, – закричал возбужденно и радостно Бегемот, – меня за мародера приняли! – Судя по принесенным тобою предметам, – ответил Воланд, поглядывая на ландшафтик, – ты и есть мародер. – Верите ли, мессир… – задушевным голосом начал Бегемот. – Нет, не верю, – коротко ответил Воланд. »

«– У меня, может быть, полный примус валюты»

«Я вообще начинаю немного теряться, Афраний, я, по-видимому, имею дело с человеком, который никогда не делает ошибок. Этот человек – вы. »

«– Считаю вас одним из выдающихся знатоков своего дела. Я не знаю, впрочем, как обстоит дело в Риме, но в колониях равного вам нет. Объясните, почему? »

«– Мне кажется почему-то, что вы не очень-то кот, – нерешительно ответил мастер, – меня все равно в больнице хватятся, – робко добавил он Воланду. – Ну, чегокниги оказались у него в руках. – История болезни вашей? – Да. Коровьев швырнул историю болезни в камин. – Нет документа, нет и человека, – удовлетворенно говорил Коровьев»

И интереснее всего в этом вранья то, что оно - враньё от первого до последнего слова.

Воланд:

Я пью ваше здоровье, господа!

Рукописи не горят!

Имейте в виду, что Иисус существовал.

Всё будет правильно, на этом построен мир.

Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды.

-Не может этого быть! Его не существует!

-Помилуйте! Уж кому-кому, но не вам это говорить. Вы были одним, по-видимому, из первых, кто от него пострадал. Сидите, как сами понимаете, в психиатрической лечебнице, а всё толкуете о том, что его нет. Право, это странно!

Сбитый с толку Иван замолчал.

Ну, что ж поделаешь: человек смертен, и, как справедливо сказано было, внезапно смертен. Ну, царство небесное ему! Ну, будет другой редактор и даже, может быть, ещё красноречивее прежнего.

И то и другое очень нетрудно, но чести в этом, уверяю, нет никакой.

Ремиз!

непечатные слова

Вот такие басни Лафонтена приходится мне выслушивать!

У финдиректора ум заходил за разум.