Россия против Наполеона. Борьба за Европу. 1807-1814

Гораздо более интересной и сложной задачей является преодоление российских национальных мифов. Естественно, отнюдь не все из них представляли действительность в искаженном виде. Российские армия и народ в 1812 г. проявили величайший героизм и понесли огромные потери. Однако поистине причудливой и уникальной составляющей российских мифов, связанных с поражением Наполеона, является то, что в них коренным образом недооценивается вклад в победу самой России. Главная причина этого кроется в том, что Россия, разгромившая Наполеона, была аристократической, династической и многонациональной империей. Если смотреть на события эпохи наполеоновских войн исключительно с точки зрения русских этно-национальных мифов и делать это довольно наивным образом, существенная часть военно-экономической деятельности России неизбежно оказывается вне поля зрения исследователя.

С одной стороны, абсурдно возлагать всю вину за возникновение неверного толкования событий на Л.Н. Толстого. Писатель — это не историк. Толстой пишет о мировоззрении отдельных людей, их ценностях и приобретенном опыте в 1812 г. и до этого. Однако же роман «Война и мир» оказал воздействие на восприятие поражения Наполеона в народном сознании более сильное, чем все исторические исследования вместе взятые. Отрицая тот факт, что в 1812 г. события направлялись рациональной волей отдельных людей, и намекая на то, что военный профессионализм являлся немецкой болезнью, Толстой тем самым дает пищу для той трактовки 1812 г., которая утвердилась на Западе и которая в поражении французов склонна винить погодные условия (снег и т. д.) и неудачное стечение обстоятельств. Заканчивая повествование своего романа в Вильно в декабре 1812 г., автор также во многом помогает как русским, так и иностранным читателям забыть об огромных достижениях России в 1813–1814 гг., когда она смогла не только провести свою армию через всю Европу к Парижу, но и попутно нанести поражение Наполеону. Недооценка или неправильное понимание деятельности столь крупного игрока, как Россия, ведет к серьезным ошибкам в объяснении того, почему и как рухнула империя Наполеона. Но для того, чтобы понять, что именно произошло в 1812 г., необходимо отдавать себе отчет в том, что Александр I и М.Б. Барклай де Толли всегда готовились к затяжной войне, которая, согласно их ожиданиям, должна была начаться с кампании на русской земле, призванной истощить силы Наполеона, но завершиться должна была наступлением России в Европе и созданием новой антинаполеоновской коалиции.

Одной из главных причин, по которой Россия одолела Наполеона, было то, что российские политические деятели оказались дальновиднее его. В 1812 г. Наполеон не сумел понять общество и политику России и не воспользовался слабостями внутриполитического устройства страны. В конечном итоге он сам обрек себя на поражение, задержавшись в Москве и наивно полагая, что спасение должно было явиться к нему в лице Александра I, российской элиты и даже в виде казачьего бунта. Александр, напротив, хорошо знал сильные и слабые стороны своего противника и воспользовался своим знанием в полной мере. Еще до начала французского вторжения он точно представлял себе, какого рода война нужна Наполеону. Русские спланировали и осуществили на практике войну противоположного рода — затяжную оборонительную кампанию в сочетании с «народной войной», что позволило им использовать как собственные сильные стороны, так и слабости наполеоновской армии. В первый год войны стратегия русских превзошла все ожидания. Армия Наполеона была практически полностью уничтожена. События развивались не совсем так, как предусматривал план Александра I. Если бы это было так, то Наполеон был бы остановлен и разбит на р. Двина. Но на войне события очень редко разворачиваются в точном соответствии с планом, особенно в ходе оборонительной кампании, когда инициатива неизбежно переходит в руки противника. Тем не менее основная мысль русских о необходимости «глубокого отступления» была здравой и осуществилась на практике. Этого не произошло бы, если бы русским не сопутствовала удача и ошибки противника, но большое значение имели при этом решимость и моральное мужество М.Б. Барклая де Толли, а также стойкость, дисциплина и искусство русских арьергардов и командовавших ими военачальников.

Слухи о том, что сам Наполеон движется в направлении ставки Удино только утвердили российского военачальника в мысли, что он может взять в плен французского императора. В.И. Левенштерну было поручено командование казачьим отрядом, он получил задание вернуться с Наполеоном. Двигаясь в южном направлении с целью выхода в тыл Удино, казаки Левенштерна быстро разграбили богатое поместье, попавшееся им на пути. Записи Левенштерна свидетельствуют о том, что он дал каждому из них по сотне плетей и понизил в звании командовавшего ими урядника, но не смог вернуть большую часть награбленного, поскольку казаки сумели все очень хорошо спрятать. Разведчики Левенштерна вскоре выяснили, что Наполеон находится далеко в Силезии. Гораздо ближе располагалась слабо охраняемая казна Удино, в погоню за которой бросился ликующий Левенштерн. В характере российского полковника было что-то разбойничье. Находясь до войны в Петербурге, он часто выигрывал, а еще чаще проигрывал крупные суммы денег в карты. Во время войны он проявлял большую отвагу и инициативу в бою, а в свободное время соблазнял всех женщин, встречавшихся ему по пути от Вильно до Парижа. При всем при этом он был своего рода благородным разбойником. Хотя он помнил, что военнопленные являются большой обузой для диверсионного отряда, он всегда брал их с собой и презирал А.С. Фигнера за то, что тот убивал своих французских пленников.

В переводе на русские деньги в казне Удино находилось 2,4 млн. бумажных рублей. В.И. Левенштерн в своих воспоминаниях настаивает на том, что, согласно российскому военному обычаю, казна принадлежала лично ему, так как он захватил ее со шпагой в руках. Доставить ее в целости и сохранности в расположение русских частей было довольно проблематично. Судя по мемуарам Левенштерна, уйти от французов было проще, чем отбиться от «союзников», желавших поживиться его добычей. Непосредственная угроза исходила от его собственных казаков. Российский военный обычай, возможно, и делал (а возможно, и нет) Левенштерна законным обладателем этой добычи, однако казачьи обычаи были более демократичными. Казаки были потомками профессиональных грабителей, которые традиционно делили награбленное добро поровну, выделяя дополнительную часть своему командиру. Никто не удосужился приспособить эту традицию к условиям службы российскому императору. Во избежание недоразумений Левенштерн выдал каждому казаку по 100 серебряных франков и пообещал выдать еще столько же, когда они доставят добычу в Берлин. Следующим удачным шагом Левенштерна было то, что он сумел перехитрить и уйти от преследования находившегося поблизости казачьего диверсионного отряда под началом полковника В.А. Пренделя, который счел себя обязанным помочь Левенштерну уберечь его добычу от французов.

Возвратившись затем в Берлин, В.И. Левенштерн столкнулся с самым опасным противником в лице свирепого военного губернатора города генерала А.В. Лестока. В то время, когда Пруссия отчаянно нуждалась в деньгах, Лесток не видел оснований закрывать глаза на то, что у него под носом процветало пиратство, к тому же свободное от налогов. Поэтому между Левенштерном и Лестоком началась своеобразная игра в прятки на территории Берлина, в ходе которой губернатор пытался обнаружить телеги Левенштерна вместе с их содержимым. Когда же ему удалось их найти, Левенштерн уже успел спрятать свою добычу в безопасном месте. Левенштерн потратил некоторую сумму денег, чтобы нейтрализовать возможные угрозы для добытых им сокровищ. В своих мемуарах он писал, что на каждом углу ему встречались старые знакомые, и что он «был искренне рад быть полезным для своих друзей». В числе старинных друзей оказался князь С.Г. Волконский, а также дежурный генерал Ф.Ф. Винцингероде. Он вспоминал, что количество иностранной монеты, добытое В.И. Левенштерном, было столь велико, что курс прусского талера упал во всем Берлине. Из мемуаров Левенштерна следует, что в прусской столице у владельцев лучших борделей и торговцев шампанским дела пошли на подъем[724].

Император вырос при дворе Екатерины II, где рационализм Просвещения сочетался с аристократическим гедонизмом. Православное духовенство, наставлявшее императора в своей вере, мало на него повлияло. Однако чувствительные и тяготевшие к идеализму стороны его натуры постепенно подвигали его к поиску ответов на жизненные вопросы в христианстве. За некоторое время до вторжения Наполеона он действительно читал Библию, однако среди невероятных тягот 1812 г. его религиозное чувство значительно окрепло. Александр I стал читать Библию каждый день, подчеркивая карандашом наиболее значимые отрывки. Уже в начале июля 1812 г. он писал своему старому другу князю А.Н. Голицыну, также обратившемуся к христианской вере, следующее: «В такие минуты, которые мы ныне переживаем, я полагаю, что даже самые черствые сердца ощущают, что возвращаются в лоно своего создателя… Я отдаюсь этому чувству, которое столь для меня привычно, и делаю это всем сердцем и с большей страстью, чем ранее! Здесь я нахожу единственное утешение, единственную опору. Лишь это чувство придает мне силы»