– Не кричи на меня, кузнечик. – Припухлые губы опять дрогнули в улыбке. – Я как-никак санинструктор, а не твоя нелюбимая жена.

До Бога – очень близко.

Война, мать её растак! Сегодня одного, завтра другого. Послезавтра тебя.

На пороге блиндажа кислая, железистая духота, тяжёлый воздух, пропитанный запахом пота, нечистых бинтов, нагретых шинелей, ударил ему в нос из мутно освещённого двумя чадящими керосиновыми лампами подземелья. Это был угарный запах человеческой беспомощности, но в нём пока чувствовалась жизнь и надежда на жизнь.

– Ты пойми меня, Коля, мне не повезло второй раз... Я несчастливый. Тогда, под Воронежем, заболел этой идиотской болезнью, а теперь ранило... Ну, что же это такое? Мне не повезло, не повезло! А я так мечтал попасть на передовую, я так хотел подбить хоть один танк! Я ничего не успел. Вот тебя не ранило, тебе очень повезло. А мой взвод... Начиная с бомбежки... Ты понимаешь меня, Коля? Бессмысленно, бессмысленно случилось со мной! Почему мне не везет? Почему я невезучий, Коля?

Он подумал это, и показалось ему, что Зоя где-то здесь, рядом, что она жива и ничего не было этой ночью, что вот сейчас она выйдет из сумрака, перетянутая, почти переломленная своим офицерским ремнём по талии, в полушубке, подымет глаза, чернота их блеснёт из-за бахромы инея на ресницах, губы и тонкие брови дрогнут в улыбке, и она скажет шепотом: «Кузнечик, тебе и мне приснилось, что я погибла. Ты меня будешь жалеть хоть немножко?»

Но было пустынно и мертвенно-тихо вокруг.

У полковника Деева защитное качество молодых – преувеличенная до хвастовства честь мундира.

– Во Франции дивизия пополнялась и перевооружалась после боёв под Москвой... Бескрайние степи зимой показались нам десятками Франций. Пустые степи и беспредельные снега. И такой же холод под Сталинградом, как под Москвой.

Франция – это солнце, юг, радость... А в России горит снег.

«Милосердие, – подумал, раздражаясь, Бессонов. – Нет, у нас слишком много милосердия. Мы слишком добры и отходчивы. Чрезмерно».

Так что же, следовательно, русские солдаты оскорбили вас? Жестоко и зло отобрали сигареты у доброго немецкого офицера, прибывшего из Франции в Россию с самыми лучшими целями? К сожалению, они не знали, что право выше силы.

И уже кое-где неприкрыто, с облегчением закуривали, то там, то тут щёлкали портсигары, затлели искорки в потёмках траншей, будто фронт отодвинулся на десятки километров, и командиры вдыхали вместе с папиросным дымом запах наконец-то пойманной удачи.

Он не умел быть чувствительным и не умел плакать, и ветер помогал ему, давал выход слезам восторга, скорби и благодарности, потому что живые люди здесь, в окопах, выполняли отданный им, Бессоновым, приказ – драться в любом положении до последнего патрона, и они дрались и умирали здесь с надеждой, не дожив лишь нескольких часов до начала контрудара.

Подобно тому, как человек под ударами жизни тратит последние оставшиеся деньги, зная, что запасов больше нет, так и Бессонов, вводя в дело резерв, каждый раз испытывал какую-то незащищенность будущего, беспомощно открывшееся пространство за спиной.

– Слушай, младший лейтенант, у вас есть новые анекдоты? Или все столетней свежести? Последний, про Еву Браун и Геббельса в раю, дошёл до вас?

Но он всё-таки не представлял, что может умереть через полчаса, через час, что мир сразу и навсегда исчезнет и его не станет.

Всё, что теперь думал, чувствовал и делал Кузнецов, вроде бы думал и делал не он, а некто другой, потерявший прежнюю меру вещей, – всё изменилось, перевернулось за день, измерялось иными категориями, чем сутки назад. Было ощущение какой-то пронзительной обнажённости.

Нет, это одно-единственное уцелевшее орудие, что осталось от батареи, без снарядов, и их четверо, в том числе и он, были награждены улыбнувшейся судьбой, случайным счастьем пережить день и вечер нескончаемого боя, прожить дольше других. Но радости жизни не было.

– А ты всё же странный парень, лейтенант, но ничего. С тобой воевать терпимо.

– Приятно слушать. Ещё что-нибудь скажи! Ещё комплимент – и растаю...